Узкая невысокая расщелина находилась в огромном валуне, часть которого, вероятно, была выдавленном из-под земли относительно недавно. Проливные дожди успели смыть с него почти всю почву, кроме той, что удерживала укрывающая его зелень. Они обошли вокруг камня и не увидели никаких следов – значит, здесь никто не живёт.
Одного из друзей Шорпитук оставил снаружи с Асхерти, а со вторым полез внутрь. С трудом протиснувшись в щель, они медленно продвигались вглубь пещеры, смотря под ноги и периодически осматривая свод и стены. Действительно, ничего примечательного она собой не представляла – ноги ступали по ровному каменистому основанию, обросшие плесенью грязно-серые стены поблескивали влагой, над головой нависал низкий монотонный свод. Свидамиль верно заметила, от входа пещера спускалась вниз, после чего выравнивалась и дальше шла относительно ровно.
Они потеряли счёт поворотам и, когда за очередным из них им открылась округлая пещера с высоким арочным сводом, невольно остановились, огляделись, поводив факелами в воздухе вокруг себя, затем сделали несколько шагов вперёд, увидели грязные остатки яйца и поняли, что пришли на то место, о котором рассказывала Свидамиль. Обломки скорлупы валялись посредине пещеры нетронутыми. Друзья внимательно исследовали их, часть отобрали, аккуратно сложили в кожаный мешок, нагребли небольшую кучку каких-то лохмотьев с пыльным налётом, досыпали к скорлупе и двинулись обратно.
Когда они пришли в деревню, день был в самом разгаре. Зариваль выслушал рассказ Шорпитука, осмотрел содержимое мешка и послал его к лучшему знахарю Мдарахара, жрецу и хранителю преданий Птирбану. «Только ему известно, что это может быть», – сказал он Шорпитуку.
Шорпитук зашёл домой, увидел, что Свидамиль чувствует себя хорошо, наспех пообедал и отправился к Птирбану, к которому можно были пройти несколькими путями – выйдя на южную дорогу и обогнув храм по ближайшей к нему кольцевой улице, либо по Главной дороге. Шорпитук выбрал второй маршрут, повернул направо и зашагал в сторону Главной дороги.
Справа и слева от него лежали участки односельчан, с бегающими во дворах детьми, копошащимися в огородах и садах женщинами и стариками – деревня жила обычной, полной забот и трудов, жизнью. Мужчин мало, они в это время заняты на общественных работах. Проходя мимо очередного двора, он услышал:
– Куда путь держишь, Шорпитук? – поинтересовался возвышающийся над зелёной изгородью старик.
– Шорпитук идёт к Птирбану, – остановившись, ответил он.
– Слышал, у тебя дочка захворала?
– Да, вчера Свидамиль малость нездоровилось, но сегодня прошло.
– Выздоровела?
– Похоже на то. Сейчас бодра, возится в огороде вместе со Свидамиль.
– Дай Бог ей здоровья! А что это у тебя в мешке?
– Сегодня Шорпитук ходил с друзьями в лес, нашёл нечто странное и несёт показать Птирбану, – ответил он и поспешил дальше, а старик кивнул головой, проводил его долгим взглядом и вернулся к своим делам.
По дороге Шорпитуку часто приходилось останавливаться и говорить с односельчанами. Нельзя сказать, что он словоохотлив или хотел поболтать, скорее наоборот, немногословен, как и остальные атланты. Причина частых остановок и коротких бесед в другом – в те часы человеком интересовались не из праздного любопытства, не подчиняясь общепринятым законам поведения, не из-за так называемых правил приличия, не потому, что так требуют показная вежливость и благопристойность, но ради прямого участия в жизни каждого соплеменника, подразумевая: «Чем я могу тебе помочь?» – Любая новость разлеталась по деревне со скоростью ветра, хорошая вызывала радость, плохая – сочувствие. Узнав о чьём-то горе, односельчане проникались им до глубин души, принимая частицу чужой боли и преобразовывая в свою, слово «сострадание» у них не было указанием на отдалённое представление о чьих-то переживаниях, но действительным восприятием их чувств. Практическое применение сострадания отнимало частицу несчастья у тех, кого оно постигло, и возлагало на сострадающих, чем больше участников, тем легче горестная ноша – равномерно распределённая по сородичам, она становилась незначительной. Однако совсем иначе обстояло с счастьем. Когда делились радостью, она не дробилась, не крошилась, не рассыпалась на песчинки – передавалась, как есть, целиком, не отнимаясь у получателя, но равномерно увеличиваясь с каждым сорадующимся – потому, что, подобно несчастью, её воспринимали непосредственно, как принадлежащую лично воспринимающему. Выражения, ставшие в дальнейшем нарицательными, атлантами переживались непосредственно, поэтому односельчане и спрашивали Шорпитука о состоянии дочери, а он останавливался чуть ли не у каждого двора и докладывал о её самочувствии, что принятая ими часть боли смягчала недуг и увеличивала шансы на скорое выздоровление.