Выслушав мать, Нистарун садился на скамью у дуба, подзывал к себе малыша и спрашивал:
– Повтори! Что ты говорил маме?
Тот молча смотрел вниз, усердно ковыряя землю пальцами ног.
– Не скажешь ты, скажет мама. Что говорил твой сын? – не дождавшись ответа, обращался Нистарун к родительнице.
– Говорил: «Мне этого не нужно», – вздыхая, отвечала мать.
– А что нужно тебе? – продолжал он допытывать непослушного ребёнка.
Тот по-прежнему защищался молчанием. Нистарун рассказывал ему какой-нибудь поучительный случай из жизни предков и строго выговаривал:
– У нас нет ни «тебе», ни «мне», нет ни «твоего», ни «моего». Спроси папу и маму, нужно ли им тебя кормить? Они исполняют свой долг – дают, что нужно тебе, и ты отдавай, что нужно семье. Наурши так живут испокон веков. Родителям отдают послушание! Тебе понятно?
– Понятно, – неохотно выдавливал из себя тот.
Добившись согласия, Нистарун хвалил ребёнка за понимание и объяснял матери, как в таких случаях нужно себя вести.
Характер детей портился как-то подозрительно ровно и ко времени – до пяти лет они были дети как дети, а после пяти становились непослушными, находя удовольствие в совершении пакостей, иногда даже вредительстве. Родители боролись с шалостями, как могли: взывали к детскому благоразумию, применяли средства морального внушения, давали поступкам надлежащую оценку, а когда перечисленные средства желаемого воздействия не оказывали, прибегали к физическим методикам убеждения. Старики покачивали головами и сетовали на судьбу, заставившую их увидеть величайшее безобразие времени – непокорность и неблагодарность потомков. Загрустили не только старики, казалось, призадумался сам древний Мдарахар, печально смотрящий на подрастающее поколение и вспоминающий прежних детей – простых, любознательных, наивных – чистых, как утренняя роса.
* * *
Шли годы, их было не так много, чтобы могли свершиться существенные перемены, но и не так мало, чтобы полноправно ссылаться на незначительность представленных ими событий.
Свидамиль повзрослела, избавилась от детских страхов, окрепла физически и душевно, чему способствовали частично отступившие кошмары и разросшаяся семья. В дневную жизнь призраки уже не вторгались, страшные сны снились гораздо реже, но всё же, в них иногда появлялись рыскающие в поисках добычи голодные чудовища. Такие сны были похожи, как близнецы: невесть откуда взявшаяся сила забрасывала её в незнакомый лес, где она сначала бродила словно помрачённая, затем обнаруживала себя в тёмной трущобе, чувствовала исходящую от неё угрозу, убегала в наугад выбранном направлении, случайно натыкалась на звериное логово, полное праздных тварей, и удирала от них с удвоенной скоростью. Занятые собой косматые чудовища замечали пытающуюся улизнуть поживу, вскакивали, взвизгивали от радости и мчались вслед, шумно сопя и брызжа слюной. Она бежала, не разбирая пути, перепрыгивая через огромные стволы валежника, продираясь сквозь густые кустарники, отбиваясь от хлещущих по лицу и хватающих за руки веток, оказывалась на знакомой опушке, как птица, с разбега перелетала поле, проскакивала безлюдную деревню, родной двор, вбегала в свой дом и запиралась изнутри, но хищники были тут как тут, сквозь щели видели её в дальнем углу дома, с бешенством вгрызались в дерево, крошили и разбивали двери, рвались внутрь, но не могли войти – им препятствовала могущественная непроявленная сила. Неистовствующие от злости звери бросались на зияющую дыру разбитого дверного проёма, с глухим стуком отлетали назад, падали, вскакивали, непонимающе таращились на неприступное отверстие, опять разгонялись, отлетали, падали и сконфужено вскакивали. Повторив атаку не один десяток раз, они убеждались в прочности преграды, дико взвывали и начинали кружить вокруг дома, принюхиваясь к стенам, чтобы найти слабое место, продрать щель или прорыть подкоп, но их старания оказывались напрасными – заслоны стояли нерушимо. Хищники разочаровывались, подгибали хвосты, понуривали головы и плелись к родному логову. Вероятно, при виде добычи у них с голоду отнималась память, и они забывали что с недавних пор сообщение между мирами закрыли, а им запретили пересекать разделительную полосу без приглашения той стороны, оставив единственную отраду – право отражаться в зеркале воспоминаний блеклыми отблесками сновидческих происшествий. Позабывшие обо всём на свете преследователи наталкивались на барьер осознанной действительности и отбрасывались в родственный им мир призраков, а Свидамиль выходила из него целая и невредимая, просыпаясь и с огромным облегчением обнаруживая себя в постели.