Мгуртал резко развернулся и, не оглядываясь на поверженное тело, пошёл обратно, прошёл мимо дерева, коз, сбежал по пологому склону вниз, к реке, снял набедренную повязку и погрузился в воду – ему захотелось освежиться. Окунаясь в текучую прохладу, он едва её ощущал, почти не обращал внимания на то, что делает и, тем более, о чём думает – его внимание, фокусируясь на клокочущей ярости, рисовало образы оскорблённого достоинства – отдельного, лично его, и общего, всех пастухов. В груди продолжала бурлить злость, в сознании проносились вихри неопределённых мыслей, возникали и таяли возбуждаемые ими образы, однако, откуда-то, из потаённых глубин души, сквозь этот хаос начинали пробиваться едва угадываемые отзвуки назревающих перемен, они звучали всё сильней и сильней, и вскоре с треском вынырнули на поверхность, образовав огромный душевный разрыв, возвещающий о рождении двух независимых частей когда-то единого целого, одной его частью были пастухи – свои, близкие, второй – землепашцы, отделившиеся, чужие, а вверху над ними нависала мрачная громадина торжествующего возмездия – убеждённость в правильности своего поступка, дающая полную уверенность, что непоправимый ущерб нужно восстанавливать только таким способом.
Наслаждаясь приятной прохладой, постепенно успокаиваясь и привыкая к новому состоянию разделённости, Мгуртал обратил внимание на слабое прерывистое внутреннее движение неизвестной ему природы и обнаружил прорастание совсем незнакомого, едва уловимого чувства, а когда вышел из воды – бодрый, спокойный, уверенный в себе, из необъятной утробы удовлетворённого возмездия в его существо начала изливаться некая пульсирующая сила, наполняющая и охватывающая сознание, которое, по мере наполнения, будто раздавалось вширь и росло ввысь, создавая удивительное ощущение проясняющегося после непогоды неба.
Он одел набедренную повязку, поднялся на холм, окинул взглядом стадо – козы спокойно лежали на прежнем месте и не собирались подниматься, вернулся к иве, опёрся на неё спиной, закрыл глаза и прислушался к отголоскам протекающих процессов. У него не было ни малейшего представления об их происхождении и возможных последствиях, но появившаяся уверенность подсказывала, что ими руководила сила, вне всякого сомнения, могущественная. Мысль о том, что к нему, как и к праотцу Науршуну, пожаловали вестники самого Бога, взволновала, текущая по венам жидкость ускорила бег, мышцы охватила мелкая дрожь, в ушах протяжно запищало, а когда волнение прошло, до него донёсся едва слышимый голос: «Мгуртал! Очнись! Приди в себя и услышь меня! К тебе взывает твоё Я. Открой глаза и узри своё сокровенное Я.» От неожиданности гигант опешил. Он мог допустить всё, что угодно, но, если неизвестность оставляла простор для догадок, голос создавал путаницу. «Какой ещё такой я? Где этот я?» – удивился Мгуртал и стал оглядываться по сторонам, ища хозяина призывов, никого не обнаружил, потряс головой, чтобы избавиться от наваждения, но притихший на время поиска голос не только не пропал – он окреп и зазвучал сильнее: «Не ищи меня снаружи. Посмотри внутри! Мы с тобой едины, ибо Я обретаюсь в тебе. Я – твоя сокровеннейшая сущность. Я – это ты, твой разум, твои мысли, твоё сознание. Прислушайся к себе, и найдёшь меня. До сего дня ты не мог меня услышать, а теперь можешь. Отныне мы пойдём по жизни вместе. Отныне и на все времена Я буду твоим спутником.» Он слушал всё чётче звучащие слова и чувствовал, что вместе со словами в него словно что-то вливается, растекаясь в до этого пустующих пределах, а сознание с трудом, но приходит к пониманию воссоединения со своим родным братом, в далёком прошлом ушедшем в неизведанные края, долго отсутствовавшем, а сейчас вернувшемся в родной дом. Мгуртал всецело предался пронзившему его чувству, находя в нём особое удовольствие, особое наслаждение, возникающее при возвращении давно потерянной ценности, без вести пропавшей, забытой в череде меняющихся событий, покрывшейся толстым налётом вековой пыли, и случайно найденной в ворохе ненужных вещей. Ему захотелось продлить необыкновенное ощущение, прочувствовать его ещё раз, обязательно в одиночестве, один на один, с собой, и с ним, своим Я, обретённой частицей самого себя.