Мгуртал сидел с каменным выражением лица: нет, он ничего не слышал, никого не видел, ничего не знает – да, конечно же, Мгуртал был там с утра, а затем ушёл – возможно, Амдилаз пришёл позже, когда он уже увёл коз на новое пастбище.
– Но зачем тебе понадобилось уводить гурт? – недоуменно спросил Зариваль, – возле постоя ещё вдоволь сочных трав, и – что заставило остаться в поле на ночь?
– Не огляделся, как стемнело, – коротко ответил пастух, – вот и заночевал, где придётся, а ушёл потому, что козы отказались есть истоптанную траву.
В поиске ключа к разгадке старейшины вновь и вновь спрашивали Мгуртала, где он пас коз в первой половине дня, что слышал, видел, внимательно слушали ответы, всматривались в глаза, но ни в нём, ни в его ответах, не находили ничего, кроме неясностей. Возможно, так и было – он ушёл, Амдилаз пришёл, и то, что с ним произошло, из-за большого расстояния, кратковременности или бесшумности, до него не долетело. Старейшины не знали, что думать – вместо света они получили потёмки и много дополнительных вопросов. Ничего не добившись, Мгуртала отпустили домой и разошлись сами – дел у каждого было невпроворот.
После разговора с Мгурталом Нистарун направился в свой прежний дом, в котором проживал его средний сын, убедиться в готовности к церемонии прощания и в последний раз посидеть рядом с внуком.
Он быстро прошёл улицу, вошёл во двор и сразу же сильно замедлил шаг, преодолевая неведомое сопротивление. Занятый грустными мыслями, он поначалу не обратил на него внимания, приняв за нередко задувающие к ним океанические ветры, однако, вскоре выявилось, что сопротивление исходило не от дуновения ветра – оно обладало вязким, обволакивающим характером, напирая с силой стремительного течения реки. Обнаружив удивительное явление, хранитель удивился: «Что это может быть? Почему родной порог не пускает меня к родительскому крову?» Но стоило ему поднять голову и посмотреть на крышу дома, как вопрос разрешился сам собой. «А ты изменился, – подумал он. – ты уже не тот дом, куда всегда спешил Нистарун, где его встречали радость и благополучие. Отныне ты стал обителью скорби, на это указывает пылающий над тобой огненный знак, символ печали, извещающий, что здесь поселился новый хозяин, и установленная им первая метка требует, чтобы мы преклонялись пред его могуществом, проникшим в нашу жизнь посредством этой смерти.» Засмотревшись на яркие линии рогатого символа, Нистарун невольно остановился: «Торжествуешь победу? Знаю, наша скорбь даёт тебе повод для радости. Твои успехи и впредь будут вырастать из наших болей, а нам придётся привыкнуть к ним, смириться с поражениями и научиться жить против непрерывного течения твоих губительных очарований. С этой поры вся наша жизнь станет сплошным преодолением выстраиваемых тобой препятствий. И так будет до наступления следующего испытательного периода – до осознания себя, понимания своей сущности, своей миссии, смысла своего существования…»
Двери были открыты настежь. В очаге напротив входа тускло мерцали угли, в доме неслышно ходили люди, слева виднелась часть плетёнки и ноги лежащего на ней внука. В проёме показалось несколько уходящих односельчан. Нистарун молча пропустил их и вошёл внутрь. Покрытое белым полотнищем юное тело покоилось на плетёнке на полу, вокруг него сидели и стояли убитые горем сородичи.
Заглядывал ли кто в сердце матери, стоящей у неподвижного тела своего сына, ещё вчера здорового, активного, полного сил, надежд, намерений? Видел ли кто сердце отца, застывшего у бездыханного тела родного ребёнка, радовавшего его своей сноровкой, отзывчивостью, смекалкой, первого помощника в ежедневных делах? Что чувствует человек, потерявший самое ценное в своей жизни? Опустошённость! При потере близкого человек ощущает внезапно образовавшуюся пропасть – бездонную, необъятную, страшную внутреннюю пустоту, приобретающую внешние признаки в отсутствии привычной, устоявшейся, прочной опоры. Проникшее в душу семя смерти поражает ростки жизни и порождает паралич, пустоту. Цветущий мир враз тускнеет, обесцвечивается, сжимается, съёживается до размеров горчичного зерна. Кажущиеся дорогими вещи в одно мгновение теряют ценность и смысл, их краски блекнут, а значимость исчезает. Наступает час переоценки. Это – полноправный час Бога, время, когда Он свободно и открыто вступает в человеческую жизнь, предлагая принять истинные мерила ценностей, а людям предоставляется возможность протянуть руку, взять предложенное, совместить свои мерки с непреходящими и увидеть разницу. В часы откровения раскрываются сокрытые злобой дня и людскими желаниями тайны, одна из них указывает, что нескончаемое множество самых необходимых вещей – всего лишь жалкое приложение к тому, что составляет главное счастье людей, что занимает в их сердцах важнейшее место – к человеческому общению, к слиянию их душ, к каждому мгновению, проведённому вместе. К сожалению, понимание истинной ценности часто постигается людьми слишком поздно. Они живут, словно в полудрёме, и просыпаются, когда этой ценности уже нет! Чувство радости, возникающее даже не от близости тел, не от физического присутствия рядом, но от осознания, что он живёт с тобой на одной земле, дышит одним воздухом, смотрит в одно небо – укрепляет человека, делает сильнее. Понимание, что он навсегда покинул этот мир, и ты уже никогда не увидишь родных глаз, не услышишь ласкающего слух голоса, не возьмёшь за руку – подавляет душу, ослабляет тело, отнимает отпущенные для жизни земные дни. С этой потерей примириться труднее всего, её можно заглушить, ослепить, попытаться от неё убежать, однако, она навсегда остаётся в сердце и живёт в его глубинах до последнего вздоха.