Присев на край скамьи. хранитель смотрел на внука, на людей, слышал приглушённый говор, но его мысли витали далеко отсюда: «Много ли времени минуло с тех пор, как ты на четвереньках исследовал мир, норовя забраться в самые труднодоступные места? Мне кажется, это было вчера, но твои годы возражают. Сколько лет мы провели вместе, испытывая потребность друг в друге, ты – утоляя свою любознательность, твой дед – удовлетворяя юную пытливость? Конечно, Нистарун скажет – очень мало, ведь сейчас он испытывает жгучее желание вернуться обратно, продлить прожитое хотя бы на один миг, но ты обязательно спросишь: «Деда, а зачем? Что тебе даст этот миг, если не хватило целых двадцати годов?» Его голова невольно опустилась. «Ты прав, мой мальчик, – с горечью подумал он, – действительно, иногда кажется, что один миг может стоить полных двадцати лет, в течение которых ты радовал нас своим присутствием, а мы удивлялись твоему благонравию, находя его несвойственным юности. Ты нас покинул, вместо тебя в доме поселилось горе, и с этого дня оно станет нашим постоянным спутником. Чем его можно измерить? Как определить характер боли, большая она или удушающая, высокая или режущая, колющая или угнетающая, разрывающая или глубокая, обжигающая, подавляющая, изламывающая, изъедающая, иссушающая? Если свойства и характер физической боли у людей родственны, а её глубину и силу – отчасти – можно определить, душевная боль не поддаётся ни измерениям, ни характеристикам, правда, её пытаются описать, однако, она всегда индивидуальна, каждый познаёт её по-своему, а переживший поражается, сколь она многолика, безгранична, всеобъемлюща и всепоглощающа, – Нистарун вздохнул. – Увы, мой мальчик! Как бы нам ни хотелось, горю войти не запретишь, уже вошедшее не выгонишь, и убираться прочь ему не прикажешь. Горе своевольно – оно всегда входит без спроса, не предупреждает о своём визите, не стучится, не приветствует хозяев, не спрашивает: «Здравствуйте, мои дорогие! Можно ли к вам в гости?» – Оно смело открывает двери – оно взламывает их одним ударом, а если двери прочные и запоры крепкие, запросто сносит всю стену! Когда ему нужно войти, оно войдёт, и чем крепче устроена преграда, тем более значимую разруху учинит сей нежеланный гость.»
Всецело отдавшийся беседе с внуком Нистарун не задумывался ни о причинах смерти, ни о её виновнике, а в это время причинитель сидел дома, на полу напротив матери, и аппетитно уплетал пшеничную кашу. Они были одни. Арминдуг с Шиданаром с самого утра ушли на срочную починку загонов, ночью разгромленных растревоженными буйволами. Перебросившись с сыном несколькими ничего не значащими фразами, Свидамиль положила ему поесть, села на скамью и смотрела, как он жадно поглощает пищу. Если до встречи в поле она беспокоилась о нём и его здоровье, а увидев, обрадовалась, что он не изувечен, и успокоилась, дав себе отдохнуть от ночных тревог, то сейчас её сердце заныло от подозрения в причастности Мгуртала к смерти Амдилаза. Что-то в нём было не так, вместо того, чтобы рассказать матери о своих приключениях, как это было всегда, он только угрюмо буркнул: «Всё в порядке.» Она пыталась избавиться от своевольно пробравшихся к ней мыслей, но они уже закрепились и вели себя как хозяева, раз за разом подсовывая самые несуразные предположения, неопровержимо объясняющие непонятное поведение сына.
Мгуртал поел, сел на скамью, упёрся глазами в землю и сидел так до возвращения отца и брата.
Взглянув на сына, Арминдуг сказал: