– А вот и наша пропажа! Рад видеть невредимым. Сынок! У отца к тебе маленькое пожелание – если ещё раз задумаешь исчезнуть, будь добр, шепни матери, что тебя не будет, а то она целые сутки места себе не находила, – и попросил Свидамиль. – Дай нам своей вкусной каши.
В ответ Мгуртал приподнял голову, метнул в него недовольным взглядом и вернулся в прежнее положение, а Свидамиль засуетилась возле каменной ёмкости. Вскоре на полу появилась миска с кашей. Арминдуг с Шиданаром сели возле неё и активно заработали деревянными черпалками. Поевши, они переместились на скамью возле Мгуртала и заговорили о хозяйских делах.
С улицы стали долетать голоса и раздаваться звуки многочисленных шагов. Шиданар навострил слух, выбежал из дома и сразу же вернулся:
– Люди идут к Амдилазу.
Свидамиль, Арминдуг и Шиданар тотчас отправились на вторую половину. Вернувшись, переодевшийся в чистую белую рубаху Арминдуг застал Мгуртала в прежнем положении и спросил:
– Ты слышал? Народ идёт прощаться с Амдилазом.
Тот не пошевелился. Подошёл Шиданар, затем Свидамиль, Арминдуг шагнул к выходу, остановился, обернулся и переспросил:
– Так ты идёшь или остаёшься?
– Иду, – поднимаясь, нехотя ответил тот.
Он чувствовал насторожённость, скрытое недоверие и холод отчуждения, но его, приученного к одиночеству, умеющего не обращать внимания на то, что непосредственно тебя не касается, это волновало мало. В настоящее время Мгуртала занимало совершенно другое, более существенное, более важное – сквозь плотную завесу бессознательности к нему прорывались мощные образы зарождающейся самости, наполняли душу собственной значимостью и активно вытесняли постороннее – всё, происходящее вокруг него.
Юношей, стоящих на пороге зрелости, в Мдарахаре хоронили редко, чаще приходилось погребать детей и стариков. Взрослые погибали от несчастных случаев, в основном на охоте, в лапах рассвирепевшего зверя, дети мёрли от болезней, старики – от бессилия и бремени прожитых лет. Погребальные церемонии зависели от возраста, положения покойного и, изредка, причины смерти. Детей хоронили тихо, проводили установленные процедуры и зарывали в землю в присутствии узкого круга близких родственников. Стариков в последний путь провожала вся деревня, вспоминали лучшие дела, перечисляли добродетели и предавали усопшего земле. Жрецов всегда сжигали на кострах, иногда жгли и старейшин. Так было принято испокон веков, и никто не задавался вопросом, почему одни идут в землю, а другие взлетают вверх, растворяясь в воздухе. Хотя – вполне возможно, они знали, почему.
С тех пор, как Амдилаза принесли в родительский дом, там воцарилась тишина, час од часу нарушаемая приглушенными звуками, шёпотом, жалобными причитаниями, глубокими вздохами и всхлипываниями. Тихо стало не только в этом доме – жители всего Мдарахара умолкли, насторожённо прислушиваясь к гулкой поступи вошедших в деревню перемен, выжидая, чем они для них обернутся – улучшат или ухудшат жизнь, принесут облегчения или обеменения, дадут прибыток или отнимут уже добытое, сколько прибавят, много ли убавят…
Народ, собравшийся на подворье и прилегающей к нему части улицы, терпеливо ожидал начала похорон. Со стороны святилища послышались голоса жреческих посыльных, призывающих пропустить возвещающих слово Бога. Люди расступились, и жрецы проследовали на совершение короткой церемонии прощания с родным очагом.
Если событие смерти всегда окрашено одним мрачным цветом, то её лик и поведение непостоянны. Смерть проникает в душу вместе с печальным известием и беспощадно терзает её, не давая опомниться. Насытившись человеческой болью, она добреет, умиротворяется и отступает, позволяя душе передохнуть, затем улучает подходящий момент и набрасывается вторично. Она хорошо знает, что весть о смерти вырывает из живой души частицу родного существа, непосредственно ей не принадлежащую, но имеющую в ней свою долю, обитающую в ней в часы своей жизни. По сути, человеческая близость состоит во взаимопроникновении душ, в укоренении одной души в другой. Знание о том, что та душа покинула земной мир, совершает действие, подобное рассечению целого, а следующее за ним душевное переживание соответствует тому, что чувствует живая плоть, от которой оторвали значимую часть. Не желая мириться с потерей, душа ищет недостающее, не находит и терзается, чувствуя себя брошенной.
Родные Амдилаза нашли утешение в застывшем человеческом теле и перестали замечать неправдоподобность убаюкивающего состояния временного примирения. Близкий облик создавал обманчивое ощущение его присутствия здесь, рядом, притуплял горе, но проникшие в дом голоса жреческих посыльных встревожили их, напоминая о наступлении часа символического расставания. Пришло тяжёлое пробуждение и ожидаемый вестницей час вторичной атаки. Горькая, ужасающая действительность заставила родных прозреть. Они обступили тело, устремили взгляды на неподвижное лицо и так стояли, не в силах от него оторваться. Появление жрецов породило в их душах смятение, осознание безвозвратности случившегося и невосполнимости потери обрушились на них с новой силой, а страшные слова: «Амдилаз прощается с родным кровом и уходит из него навсегда!» – потрясли, вырвали из состояния полудрёмы, ввергли в отчаяние. Безудержно зарыдала мать, скупые слёзы потекли по щекам отца, возопил весь Мдарахар, изливая во вселенную полноводные фонтаны обострившейся сердечной боли, мощными душевными порывами взлетевшей на самые высокие небесные вершины и во мгновение ока переполнившей чаши сострадания, вызвав у тамошних жителей искреннее сочувствие к человеческому горю.