Вдруг над поляной пронёсся низкий утробный рокот, похожий на рычание рассвирепевшего льва, от которого кровь стынет в жилах, ослабевают мышцы, замирают суставы, обездвиживается тело. Оно разошлось во все стороны, всполошило зверя, посбрасывало сидящих на ветках птиц и отозвалось в лесу громким эхом.
– Гу-у-у! – одновременно выкрикнули в ответ тысячи гортаней, и у передних рядов кочевников подкосились ноги и они, сначала упав на колени, повалились наземь и стали кататься по траве, обхватив голову руками и ловя воздух ртами, как вытащенная из воды рыба. Задние стояли, не двигаясь – словно приросли к почве, – таращась на валяющихся сородичей и не понимая происходящего. А чёрные гиганты шли на них, сжимая в мощных руках здоровенные палицы, неумолимо, шаг за шагом приближаясь к беспомощным тлаватлям.
– Гу-у-у! – опять, вслед за страшным утробным рычанием, пронеслось над поляной и потонуло в ближнем лесу, сбрасывая наземь замершее на ветках деревьев зверьё и тревожно кричащих в воздухе птиц. Следующие несколько рядов прикипевших к земле воинов беззвучно попадали на корчащихся сородичей, схватились руками за головы и, словно обезумевшие, принялись их выкручивать и отрывать. Крепко посаженные головы не поддавались, но тлаватли с завидным упорством пытались вырвать главную часть тела из своего законного места, не обращая внимания на врага, а он был уже рядом, ещё десяток-другой шагов, и размахивающие огромными палицами большие люди начали крушить скрюченных кочевников, не подозревавших, какой сюрприз преподнесут им эти дикари, перед боем казавшиеся стадом диких животных.
Рмоагалы избивали беспомощных тлаватлей, а из-за деревьев за ними наблюдали тысячи пар глаз. В сражении участвовали все боеспособные кочевники, как мужчины, так и женщины. В естественном укрытии остались юные, старые, больные, увечные и слабые. Они заранее заняли удобные для наблюдения места и сидели радостные, готовые к триумфальной победе, до поры, пока не услышали страшный звериный рык. И это было только началом. Дальше произошло что-то невероятное – их тела онемели и перестали повиноваться, но разум понимал, а глаза следили за уничтожением народа. Что же они увидели? Победоносное войско, не успев бросить ни единого копья, обездвижено. Опытные воины, не поразив ни одного противника, повержены. Охваченные страхом души наблюдателей словно проваливаются в пропасть, а наружу прорывается немой крик: «Боже! Где ты? Неужели доблестный народ заслуживает столь бесславной смерти? Неужели всех наших воинов перебьют, словно пойманных в силки обречённо трепыхающихся зайцев?» Совсем рядом, в какой-то сотне-другой шагов от них бродят большие чёрные люди, безнаказанно убивающие их родных, а они не в состоянии им помочь. К ним приходит понимание происходящего и выплёскиваются волны скорби: «Нам конец! Боже! Ты от нас отвернулся! Мы осиротели!» – Это известие поражает их до основания. Люди не выдерживают осознания ужаса своего положения. Ломается стержень, скрепляющий душу с телом, пересыхает источник жизненных сил и человек пропадает. Самые страшные слова для атланта: «Бог нас покинул!» Они означают погибель.
Бесстрашный всегда смелый, но смелый не всегда бесстрашен. Если смелому известно, что его ждёт впереди, он смотрит в глаза судьбы без страха, если же против него восстаёт неведомая сила – непонятная, таинственная, несущая смерть, когда он ищет и не находит объяснения ни одному из сопутствующих ей событий, страх острым жалом пронзает его сердце, затемняет сознание, сковывает тело, отнимает волю. При виде леденящей душу картины следящие за избиением сородичей кочевники вначале оцепенели, затем ужаснулись и запаниковали, их сердца омертвели, а рвущийся изнутри животный инстинкт повернул стопы вглубь леса. Страдающие души хотели выть от боли, но желание выжить крепко сомкнуло им зубы. Очнувшиеся наблюдатели вскакивали на ослов, разворачивали их в противоположную от поляны сторону и гнали, что есть мочи. Из всех человеческих желаний у них осталось одно-единственное: бежать куда-нибудь, лишь бы побыстрее оказаться подальше от гиблого места. Возле ослов возникла сутолока, здесь копошился весь лагерь. Люди спасались и, если бы в этот миг кто-то заглянул в их глаза, оттуда, из бездонных глубин сжавшейся в комок души, на него пахнул бы смертельный холод зияющих небытием тёмных отверстий – в них не было ни мыслей, ни движения, ни жизни, только застывшая пустота.