А пока оставалось только ждать грядущего счастья, залив тоску дешевой водкой в полутемном кабаке работодателя, да идти домой, в свой тесный семейный «угол», пытаясь забыться тяжелым сном под ворчание жены и крики детей.
Пока толпа стояла в недоумении, что это за цирк с конями объявился, парочка самых смелых работяг вошли в палатку.
— Заходите, господа, не стойте на пороге! — за, наскоро сбитым прилавком сердечно улыбался румяный мужчина в белой полотняной куртке. За его спиной стояло несколько бочек, от которых доносилась сложная смесь ароматов спиртного и квашеной капусты: — Чего желаете?
— А водочки нальете? — с надеждой спросил самый смелый из посетителей: — Только у нас денег нет, а только это?
На неструганный прилавок легла небольшая бумажка с фиолетовым оттиском печати торгового дома Благодеева и крупной надписью «Десять копеек.»
— А почему бы не налить? — кабатчик или назвать хозяина палатки кивнул стоящему за его спиной помощнику с суровым, украшенным шрамом лицом: — Прими оплату у господина и закуски подай.
Суррогат денег исчез в железном ящике в глубине палатки, а на прилавок весело вспорхнула жестяная кружка, доверху наполненная прозрачной жидкостью, и деревянная миска с квашеной капустой и половиной моченого яблока.
— Присаживайтесь за стол, гость дорогой. — кабатчик кивнул на длинные столы с, приставленными скамьями и повернулся к следующему посетителю: — Чего изволите?
— Наливают, наливают! Десять копеек за кружку просят. — пронеслось по угрюмой толпе работяг и в палатки мгновенно выстроились очереди.
В два –не в два, но в полтора раза цены в новом, палаточном заведении, были дешевле, чем у купца Благодеева, да и, за нехитрую закуску надо было доплатить, хотя и недорого, но все-же. Лишь несколько человек двинулись проторенной дорогой, в сторону хозяйского кабака, а основная масса рабочих, подхватив миски и кружки, рассаживалась за столы, расставленные в палатках и вокруг них, тем более, что мрачный помощник кабатчика завел патефон и над вечерней улицей разнесся хриплый голос Веры Огненной, исполнявшей модный в этом году романс «Нам ли жить в печали и тоске».
Когда, вместо шумной толпы мастерового люда, в кабак торгового дома «Благодеев и сыновья» ввалилось всего несколько человек, а потом, в течение десяти минут, в двери заведения не вошёл ни один человек, у целовальника кабака Карпа Никитича неприятно засосало под ложечкой. Сегодня была пятница, день выдачи недельного жалования, и хозяин завтра спросит, почему в кассу не сданы расчетные боны, а с тех пяти человек, в основном возрастных рабочих, что чинно расселись за столом, какая будет прибыль? Карп Никитич знал этих посетителей, как облупленных. Сейчас мужчины, не торопясь, выпьют свои кружки, да пойдут восвояси, а Карп завтра получит от хозяина по морде крепким кулаком. Ещё оставалась надежда, что строительное начальство дало работному люду дополнительный урок, продлив смену на час или два, но, над территорией будущего завода не светились огни, а работать во тьме ночи было невозможно.
— Уважаемые… — окликнул кабатчик негромко переговаривающихся посетителей: — И куда весь народ делся?
— А всё, Никитич…- из темноты зала раздался насмешливый голос: — Конец пришел твоей коммерции, конкуренты у тебя открылись, прямо перед заводскими воротами. Мы сегодня, по старой памяти, сюда зашли, а завтра тоже в новое заведение пойдем, там цены ниже, и музыка играет.
Забыв о своем солидном положении, Карп Никитич выбежал на улицу и, действительно, разглядел, почти напротив ворот стройки, какие-то шатры, освещенные разноцветными магическими светильниками и расслышал женский, волнующий голос выводящий, царапающие сердце, слова:
— Никогда тебя я, милый, не забуду,
— Никогда тебя я, сладкий, не прощу!
— Долго за тебя молиться буду, а потом, со зла, поколочу…- пробормотал под нос, кабатчик, которому, в молодости, поэтические настроения были не чужды, после чего вернулся за прилавок и подозвав помощника, с сожалением, протянув ему рублевую бумажку: