- Вот, познакомьтесь!
Я вздрогнула. Левка стоял передо мной, а рядом с ним – высокая красивая женщина лет тридцати в кремовом летнем костюме с длинной, по щиколотки юбкой. Белый газовый шарфик не завязан под подбородком, а щегольски заколот брошкой на груди.
- Это моя матушка, Лидия. А это Лиза, моя одноклассница.
- Очень приятно, - голос у Лидии был низкий, сочный.
Она улыбнулась мне. Я же смогла только кивнуть, опасаясь, что, стоит мне только открыть рот и выдавить хоть слово, я уже не смогу унять слез.
- Все в порядке? – спросил Левка, но, рассмотрев мое лицо, осекся. – Лидочка, иди домой, - повернулся он к жене. – Я позвоню.
Ничего не спрашивая и не уточняя, она сказала мне «до свидания» и вышла.
- Пойдем, - Левка взял меня за руку и повел в дальний угол. – Вот теперь можешь плакать, - сказал он, когда мы оказались в некотором отдалении от бабушек, обцеловывавших иконы.
- Я никогда не исповедовалась.
- А ты хочешь исповедаться?
- Не знаю, - всхлипнула я.
- Подожди секунду.
Он ушел и тут же вернулся, уже без облачения, положил на странную тумбочку с наклонной крышкой толстую книгу и распятье.
- Батюшка, можно исповедаться? – радостно бросились к нему две бабки.
- Нет, миленькие, - он ласково осадил их. – Приходите завтра, в обычное время. А здесь… особый случай. И, пожалуйста, проследите, чтобы сюда никто не подходил.
Бабки, получив ответственное задание, отошли, хотя и поглядывали на меня с любопытством. Но мне было уже все равно.
Слова хлынули, словно открылись шлюзы. Я захлебывалась ими, забегала вперед, возвращалась назад, перебивала саму себя, размазывая по щекам слезы. Я забыла даже о Левке, хотя его глаза, внимательные, сочувствующие, смотрели на меня неотрывно. Я говорила не ему, а Тому, Кого не видела, в Кого никогда не верила. И я знала, что каждое мое слово становится материальным и живым…
- Все? – тихо спросил Левка, когда я, задыхаясь, замолчала.
Я кивнула.
Он накрыл мою голову широкой полосой расшитой ткани, висевшей у него на шее, и начал читать какую-то молитву.
- Иди с миром, - сказал он, закончив.
- И что же мне теперь делать?
- Пусть совесть тебе подскажет. Хотя, мне кажется, ты и так уже все решила.
Отдав Левке ключи, я вышла на улицу. Солнце спряталось, с Невы дул сырой ветер. С плеча на плечо дорожкой пробежала дрожь.
Как-то я спрашивала у Ольги, что она чувствует после исповеди, - мне было просто любопытно. «Ах! Ох! – закудахтала она. – Это не описать. Как будто избавилась от всего, что давит, и так легко, так радостно». «Это как после слабительного?» – хмыкнула я. «Ну… Хотя это и грубое сравнение, но в чем-то верное», - помолчав, кивнула Ольга.
Мне не стало легко, не стало радостно. В общем-то, ни от чего я и не избавилась. Все осталось со мной. Я поняло только, что смогу с этим жить дальше. Неважно – как. Просто – смогу. А как – не мне решать.
В прокуратуре мне сказали, что Стоцкого нет. Что он – на выезде. Антон говорил, что под этим подразумевается обычно выезд на место преступления. Не на место ли убийства Инны Замшиной?
Я вышла и села на скамеечку. С нее хорошо просматривался вход в прокуратуру. Буду сидеть здесь до посинения. Вот только Антону бы позвонить.
Снова зайдя в прокуратуру, я попросила у дежурного разрешения позвонить.
- Автомат за углом, - не поднимая головы, отрезал тот.
В последний раз я звонила из автомата, еще когда их можно было кормить жетонами для метро. Покупать где-то карточку? А где? Я беспомощно оглянулась по сторонам.
- Тетенька, вам позвонить надо? – тронул меня за локоть парнишка лет десяти, прогуливающийся возле телефонной будки. – Так автомат все равно не работает.
- А еще где-нибудь есть поблизости?
- Не-а! – радостно ответил он. – Но если вам очень надо…
И парень протянул мне сотовый телефон. В футляр была вдета металлическая скобка, от которой отходила длинная и толстая цепочка, карабином пристегнутая к его брючному ремню.
- Две минуты – двадцать рублей, - глядя на меня ясными голубыми глазами, заявил малолетний вымогатель. – И вперед.
- С ума сошел?! – возмутилась я.
- Не хотите – не надо. Вон Леха, - он махнул рукой куда-то себе за спину, - за две минуты доллар берет. По курсу Центробанка. И никто не возмущается.
- Давай, - сдалась я и протянула ему два червонца.
В первый раз Ракитский оказался недоступен. Вторая попытка закончилась тем же. Мальчишка посмурнел: отдавать деньги не хотелось. Он уже подержал их в руках и считал своими.
- Может, вы попозже позвоните? – предложил он с надеждой. – Или спешите?
- Нет, не спешу. Посижу на лавочке. Только не уходи никуда.
Парень, конечно, мог сделать ноги с моей двадцаткой, но, видимо, еще не обнаглел окончательно и чтил некий профессиональный кодекс. А может, просто не хотел покидать пост у неработающего автомата – иначе как ловить клиентов?
Так мы провели следующий час. Я на лавке, дрожа от порывов ветра, а мальчишка – у будки. Судя по всему, его бизнес шел успешно. За это время он предложил телефон пяти человекам. Двое отказались, трое заплатили и воспользовались его услугами. Итого – шестьдесят рублей. Плюс мои двадцать. Допустим, он дежурит здесь десять часов в день. Это восемьсот рублей. Двадцать четыре тысячи в месяц? Даже если вычесть плату за телефон, все равно остается немало.
Наконец мне удалось дозвониться до Антона. Я кратко проинформировала его, что жду Стоцкого у прокуратуры и что, если он, Антон, приедет, я буду ему крайне признательна.
- Спасибо! – ангельски улыбнулся юный бизнесмен, когда я вернула ему телефон. Отдавать мне сдачу он явно не собирался, хотя я не говорила и минуты. Ну и фиг с ним.
Время шло. Ни Стоцкого, ни Ракитского. Я замерзла, проголодалась и в конце концов не выдержала – отлучилась по крайней необходимости, прикупив на обратном пути пирожков и минералки. Опасаясь, что следователь мог вернуться в мое отсутствие, навестила дежурного.
- Стоцкого сегодня не будет! – злорадно улыбаясь, известил меня он.
Ну что ж, поеду домой. Спокойно обсудим все с Антоном… Вот черт, я же попросила его приехать сюда!
- Эй, иди сюда! – махнула я парню.
- Еще хотите позвонить? – с готовностью откликнулся он.
- Послушай, клоп, я тебе дала двадцать рублей, а разговаривала меньше минуты. Так что будь добр, дай договорить.
Мальчишка возмущенно открыл рот, чтобы возразить, но я скорчила такую зверскую физиономию, что он безропотно протянул мне трубку.
На этот раз счастье, однако, улыбнулось не мне, а ему. Дозвониться до Антона я так и не смогла. Раз за разом противный женский голос докладывал, что абонент временно недоступен, и предлагал перезвонить позже.
Что делать? Ждать Антона здесь? Или ехать домой в надежде, что он, узнав об отсутствии Стоцкого, отправится прямой наводкой ко мне или хотя бы позвонит?
Начал накрапывать дождь. Судя по клубящимся черным тучам, это только начало. Над седой равниной моря робко реет жирный пингвин…
Пока я размышляла, прямо у меня за спиной раздался скрежет тормозов.
«Ну наконец-то», - подумала я, но тут чьи-то руки грубо схватили меня и затолкали в машину.
- Сиди тихо, сука! – с мерзкой блатной интонацией предложил не менее мерзкого вида мужик в черных брюках и карманчатой безрукавке поверх серой майки.
Что-то твердое и холодное уткнулось мне в ребра. Не надо было быть экстрасенсом, чтобы догадаться о природе сего предмета.
«Ну, вот и все. Вот и все», - с настойчивостью дебильного дятла долбило в мозг.
И так стало вдруг больно и обидно, словно мало было еще всех моих утренних слез. И как-то назойливо лез в голову анекдот о том, как мужик утешал приятеля, жалующегося на неприятности: дом сгорел, с работы уволили, жена ушла. «Ничего, - говорил мужик, совсем как я Насте. – Жизнь, она как зебра: темная полоса – светлая полоса, темная – светлая». Через некоторое время мужики встретились снова, и страдалец говорит: «Да, Вася, ты был прав, раньше была светлая полоса».