— Мы тогда были вместе, и я не думаю, что у нее кто-то был на стороне. Но, блядь, кто знает эту женщину. — Я покачал головой. — Я знаю, что он мой. Я никогда не нуждался в тесте. С того самого момента, как он оказался у меня на руках — он был мой. — Голос предательски дрогнул, и это еще сильнее меня разозлило. — Я не могу его потерять.
— Эй, — Кингстон подошел ко мне, поднял с кресла и обнял. — Катлер — твой сын. Я это нутром чувствую. Он часть нашей семьи. С самого первого дня.
— Тара, мать ее, — прошипел Хейс. — Еще и нервы имеет явиться сюда и портить тебе жизнь. И Катлеру. Дай мне с ней поговорить, а?
— Ужасная идея, — покачал головой Ривер. — Нельзя давать ей поводы для обвинений.
Ромео достал еще стулья, и все трое — он, Кингстон и Хейс — сели.
— Какие у нас варианты? — спросил Ромео.
— Вызываем ее сюда. Говорим, что не против теста, потому что ты в свидетельстве о рождении, и ты растил этого мальчишку. Нет причин сомневаться, что ты — отец. Мы готовы сделать тест, но вместе с этим предъявляем счет за шесть лет неоплаченных алиментов и предлагаем договор на будущее.
— Она не согласится.
— Именно. Значит, пусть подписывает отказ от родительских прав. Ты все равно его опекун. Это защитит и тебя, и Катлера. Больше она не сможет врываться и устанавливать правила.
Я кивнул, закрыл лицо руками.
— Я так чертовски устал, ребята. Я держусь за Катлера. За Эмерсон. За семью, которая наконец-то кажется настоящей. А в итоге могу потерять обоих.
Кингстон и Ромео тут же поднялись, присели передо мной, и по щеке скатилась слеза.
— Ты никого не теряешь, — твердо сказал Кингстон.
— Послушай меня, Нэш, — прорвался голос Хейса. — Ты — лучший отец, которого я когда-либо знал. Никто не отнимет у тебя этого мальчика. А Эмерсон… Она любит тебя. И любит его. Так что мы боремся. Это то, что мы умеем.
Он протянул руку, поднял меня и обнял. И Ромео с Кингстоном тут же присоединились, заключив нас в мужской коллективный захват.
— Господи, ну вы и тряпки, — фыркнул Ривер, хлопнув нас по спинам, как танк.
Я поднял голову и оглядел этих парней. Четверо братьев, которые были рядом в день, когда родился мой сын. И каждый день после. Я посмотрел каждому в глаза.
— Мы будем бороться, — сказал я.
— Будем, мать его! — крикнул Кингстон, и все рассмеялись. Я смахнул с лица слезы, смущенный тем, как распустился.
Ривер вернулся за стол, Ромео и Кингстон хлопнули меня по плечу и снова сели. Хейс сунул мне салфетку.
— На. Приведи себя в порядок, брат. Эти сезонные аллергии — настоящая дрянь, — подмигнул он.
Я кивнул. Все будет хорошо.
Мы с Ривером провели несколько часов, составляя договор и продумывая каждый пункт.
Тара за это время звонила раз двенадцать. Хотела увидеть Катлера.
Но теперь она не устанавливала правила.
Я сказал, что мы с Катлером встретимся с ней вечером в Golden Goose. Это все, что я был готов ей предложить. И что в понедельник, после того как я отведу сына в школу, она должна быть у Ривера в офисе. Там будут установлены новые правила. Два варианта: или она подписывает документы, или начинает платить алименты.
Я молился, чтобы она подписала.
Мне не нужны были ее деньги.
Мне нужен был только мой мальчик.
Я ехал забирать Катлера, но сначала завернул домой. Мне нужно было поговорить с Эмерсон. Утром я был резким, и уверен, напугал ее. Появление моей бывшей — неприятно для всех, но особенно для нее. И Эмерсон заслуживала куда большего объяснения, чем я ей дал.
Я постучал в заднюю дверь. Никто не открыл. Я вставил ключ и вошел.
Эмерсон не было.
Винни — тоже.
Блядь.
Я проверил гараж — ее машина исчезла.
Я: Эй, ты куда уехала? Я пришел поговорить.
Подождал несколько минут — тишина. Сообщение даже не было прочитано. Может, телефон выключен. Я набрал еще одно. То, что должен был сказать утром:
Я: Сейчас все очень запутано, но это не имеет к тебе никакого отношения. Я тебя люблю.
Я: Люблю тебя, красавица.
Я: Говорю это дважды, потому что должен был сказать с самого утра.
Я посмотрел на часы и выругался. Нужно было ехать за сыном и направляться в Golden Goose.
Я вкратце объяснил отцу, какое решение мы приняли. Он нервничал — это было видно. Спросил про Эмерсон, и я признался, что попросил ее дать мне время, чтобы разобраться в себе.
— Слушай, до нее твой вкус на женщин был, мягко говоря, дерьмовым. Не облажайся. Она — сокровище, — сказал он, провожая нас к машине.
— Я в курсе. Я сделаю все, что нужно, — ответил я, и он вдруг обнял меня. Это было нетипично — отец у меня не особо сентиментальный.