Поведение самого Стэффорда несколько изменилось: высказывания его стали значительно мягче, критика звучала более конструктивно. Вечный вопрос: «Хороша ли эта строка?», на который никто не знал правильного ответа, задавался реже, а похвалы, напротив, гораздо чаще. Перед неизменным «Ну, ну?» он теперь говорил что-то вроде «материал подан интересно» или «характер выписан убедительно».
Под влиянием наставника и участники семинара сделались благожелательнее друг к другу. Обычные прежде резкие суждения — «не впечатляет», «никуда не годится» — сменились более обтекаемыми — «вещь сыровата, но после некоторой доработки будет вполне приемлемой».
Барбара видела, как Рита, Ленин и другие вручали доктору Стэффорду конверты, но сама новых рукописей не сдавала.
Как-то в ноябре Ленни, иногда провожавший ее после семинара до Гранд Централ, коснулся деликатной темы.
— Тот последний отрывок был превосходен. Как думаешь, это работа кого-то из наших?
— Не представляю. Трудно сказать.
— А знаешь, Барбара, я прочитал все отрывки, но так и не смог определить, что написано тобой. — Они часто беседовали о своих работах и научились узнавать стиль друг друга.
— А ничего моего и не было, — ответила Барбара. — Ты не ошибся, я давно ничего не сдавала.
— А почему?
— Просто… — она заставила себя закончить фразу, — просто не могу.
— Но почему, Барбара? Уж теперь-то ты должна понимать, что можешь писать по-настоящему. — Он остановился под уличным фонарем. — Сам Стэффорд написал, что у тебя «подлинный талант», а он не слишком щедр на такого рода комплименты. У тебя нет причин бояться показать результат своего груда, надо просто пересилить страх.
— Ну не могу я. Это все так непрочно, так зыбко…
Она имела в виду свою неустоявшуюся, слишком хрупкую и способную надломиться из-за чьего-либо случайного резкого замечания веру в себя. Веру, которую ей следовало сохранить во что бы то ни стало.
Разъяснять Ленни, о чем идет речь, не требовалось. Прекрасно понимая ее тревогу, он сказал:
— Барбара, все мы уязвимы.
— Ленни, мне достаточно того, что я пишу. Пишу для себя. Большего и не нужно.
— Нет, этого недостаточно. Чтобы творчески расти, ты должна отдавать свои произведения на суд читателей.
— Ты и вправду так думаешь?
— Да. Это основная причина, по которой я стал публиковать свои работы.
Ленни проводил ее до Гранд Централ. Состоявшийся разговор дал ей пищу для размышлений на всю дорогу до дома, но к тому времени, когда Барбара вошла в квартиру, решение было принято. Даже не расстегнув пальто, ибо опасалась всего, что могло отвлечь ее и поколебать ее решимость, она направилась прямиком к письменному столу и принялась листать рукопись, пока не нашла любимую главу — ту, где описывалось эмоциональное смятение героини, та сложная гамма чувств, которую испытывает та, стараясь сохранить свое достоинство в новой для нее стране. Эти страницы Барбара вложила в неподписанный конверт с тем, чтобы в следующий четверг вручить его доктору Стэффорду.
Через две недели выдержки из рукописи Барбары были распространены среди участников семинара с предварительным комментарием доктора Стэффорда, назвавшего предлагаемый вниманию аудитории материал «частью повествования, отнюдь не оторванного от жизни, но исполненного при этом подлинной страсти». Последовало получасовое обсуждение, причем, к удивлению Барбары, на нем прозвучали хвалебные отзывы. А затем доктор Стэффорд поступил вопреки своему обыкновению. Перестав расхаживать взад-вперед, он остановился, уставился прямо на нее и заявил:
— Рассмотренную работу нужно опубликовать. Хотя это и отрывок из романа, который еще пишется, но он сам по себе является законченным произведением, обладающим внутренней целостностью. Возможно, автор захочет направить его в журнал.
Окрыленная похвалой Барбара подработала диалоги и, поместив фрагмент романа в конверт, послала его в «Атлантик Мансли». К ее несказанному изумлению, через шесть недель пришло сообщение, что материал принят к публикации. Успех воодушевил ее настолько, что к маю она закончила второй черновой вариант романа и в конце семестра вручила рукопись Стэффорду для оценки.
В июльский полдень, будучи одна в квартире, она оторвалась от работы за письменным столом и взяла трубку зазвонившего телефона.
— Вы можете прийти ко мне во вторник, в половине одиннадцатого? — спросил доктор Стэффорд и, назвав свой адрес, повесил трубку.