В стенном шкафу очень много места. Им даже хватило ума снабдить его замком и ключом. Зеркало в полный рост — еще одно дополнительное преимущество.
Диди пробежала рукой по покрывалу — осмотр других номеров до этой стадии не доходил — и удовлетворенно кивнула. Так она и предполагала — добротное ирландское полотно.
— Принесите мой багаж. Немедленно, — велела она носильщику, ненавязчиво ждавшему у двери.
Она почувствовала себя вернувшейся на родину. Во всем: от лепнины в номере отеля до постриженной пышной зелени чувствовалась Европа — подлинная, изысканная роскошь. Даже вот таких хрустящих, накрахмаленных полотняных простыней у себя дома она не могла купить ни за какие деньги. Мир этих вещей был ее миром. Она привыкла узнавать, принимать и ценить их.
Возможно, так сложилось потому, что в первый раз она попала в Европу еще совсем юной. В семнадцать лет… или даже в шестнадцать. Она путешествовала с родителями: останавливалась на месяц в одном гранд-отеле, потом на месяц в другом… Мраморная ванная, сводчатый потолок и ваза, где ежедневно менялись только что распустившиеся и тут же срезанные цветы. Шелковый белый коврик рядом с кроватью. Еда на чистом костяном фарфоре с гербом отеля, всегда подававшаяся официантом с подобающей подобострастностью. Страну пребывания можно было определить разве что по тонким различиям в построении некоторых английских фраз и легкому намеку на акцент у обслуживающего персонала.
Июль, как правило, проводили во Франции. В Париже ее отец обычно останавливался в отеле Бристоль, чтобы избежать городского шума, снимал эксклюзивный люкс, выходивший во внутренний дворик. Они делали покупки на авеню Джордж Вашингтон, заглядывая лишь в салоны Живанши, Баленсиага и Диора, а на авеню Монтень лишь к Нине Риччи и Шанель. На Ривьере они предпочитали Канны, люкс в Карлтоне с видом на набережную Круазье.
Во Флоренции, на «Вилле Медичи» с ее тремя консьержами, их ждал люкс, выходивший на тихий монастырский сад. Вдвоем с матерью они обходили ювелиров, поколениями державших лавки на Понте Веккио, где она училась отличать подлинную флорентийскую филигрань ручной работы от искусных подделок. Пока мать занималась покупкой, она из окна личного кабинета хозяина порой любовалась тем, как снуют по Арно лодки с ярко одетыми гребцами. Иногда они посещали Виа Торнауони, где продавались вещи из коллекций лучших кутюрье Милана.
В Венеции их резиденцией, разумеется, становился люкс в Палаццо Гритти, с видом на Большой Канал. Ей запомнились поездки на остров Мурано: они без устали объезжали фабрику за фабрикой в поисках самого изысканного хрусталя — поиски, которые неизменно месяц спустя завершались в экстравагантных салонах Сальватини или Паули и Компании. Транспортом служило только водное такси — на паромах всегда царила толчея, что же касается гондол, то ее родители утверждали: если проявишь беспечность и сядешь в одну из них, вся одежда пропитается запахами канала. Ее мать всегда заявляла, что месяца недостаточно, чтобы побывать во всех галереях, какие упоминаются в туристических путеводителях, и, видимо, поэтому на продолжавшиеся полдня экскурсии «Америкэн Эксперсс» ее всегда отправляли одну.
Вернувшись в гостиную, Диди взглянула на озеро, повернув бронзовую ручку, открыла балконную дверь и, выйдя на балкон, села в шезлонг. Расслабившись и ощущая всем телом упругие полоски ткани, она невольно поежилась, осознавая, что смертельно устала. Была то физическая усталость или же эмоциональная, в действительности не имело значения. Главное, что теперь она здесь. Наконец-то она сюда вернулась. После слишком долгого отсутствия.
Вдававшийся в озеро своеобразный бассейн, похоже, пользовался популярностью. Должно быть, это тот самый плавучий док, о котором ей рассказывали. Шезлонги на палубе не пустовали, на воде плавал оставленный купальщиками мяч. Диди записалась на курортную программу, но это вполне могло подождать до завтра. Или до послезавтра. Время представляло собой тот товар, который больше ее не интересовал.