Однако как бы ни тянуло ее развлечься, Диди решила, что коль скоро уж она добралась до Гарварда, то ей не помешает прослушать заодно курсы искусства и археологии эпохи Возрождения. Страсть, воплощенная Микеланджело в образе Давида, гений Леонардо да Винчи и других живописцев Ренессанса, представленных в галерее Уфицци — все это увлекло Диди еще при первом посещении Флоренции. Отсутствие у нее формального искусствоведческого образования не смущало: какой может быть спрос с вольнослушательницы? Этот курс читался по вторникам и четвергам с 6 до 8 вечера, то есть все равно почти совпадал по времени с ужином. Студенты собирались потусоваться перед библиотекой Виденер не раньше 8.30.
Прежде она никогда не отличалась особым пристрастием к учебе и в Брэнксом Холле занималась с прохладцей. Зато ее отцу школа выразила благодарность за приобретение нового лабораторного оборудования.
Не то чтобы изучавшиеся в старших классах предметы давались ей с трудом, просто они были скучными. Такими же скучными, как и девочки, с которыми Диди пришлось жить, когда родители определили ее в пансион.
В тот вечер, словно в день рождения, они сводили ее в любимый ресторан. А потом сообщили, что собираются уехать на всю зиму. Отец и мать старели и считали, что для здоровья им необходимо сменить климат.
— Это будет совсем неплохо, — уверяла ее мать, прерывая увещевания отца. — Мы ведь расстанемся ненадолго, а летом снова будем все вместе. Отправимся в Европу, как всегда. А в пансионе тебе понравится.
Единственной альтернативой пансиону, которую родители уже рассмотрели и отвергли, было оставить Диди в Форест Хилле на попечении Веры. Но они чувствовали, что пожилой экономке не справиться с такой заботой, у нее просто не хватит сил присматривать за подросшей девочкой так, как бы им того хотелось.
— Нельзя, чтобы молоденькая девушка вроде тебя оставалась в Торонто предоставленной самой себе, — рассуждал отец, — город уже не тот, что прежде. С каждым годом он все больше походит на Нью-Йорк грабят и насилуют на каждом шагу, не говоря уж о всяких сомнительных заведениях…
Все его доводы сводились к тому, что пусть ей это и не по нраву, другого выбора, кроме поступления в пансион, у нее нет. Ведь если она любит своих родителей (мама уверяет: очень любит), то сама должна хотеть, чтобы они держались подальше от здешней суровой, холодной зимы. Она всегда была хорошей дочерью.
— Итак, детка, что ты на это скажешь?
— Тебе виднее, что лучше для Диди, — стоически отозвалась она. — Как ты скажешь, так я и сделаю.
Ничего другого ей попросту не оставалось. Просить их не уезжать, не оставлять ее, не имело смысла: если бы они и вправду ее любили, то не обошлись бы с ней таким образом. Нашли бы какое-нибудь другое решение, как находят родители всех ее друзей. Те тоже немолоды и богаты, однако же не сплавляют детей в пансионы, а если и уезжают, то каждые несколько недель прилетают домой, чтобы побыть с ними. И у ее родителей нет никакой необходимости пропадать на целых пять месяцев. Просто им так хочется.
На самом деле мало что могло быть непривлекательней тех историй, какие ей доводилось слышать о жизни в пансионах. И, уж конечно, она предпочла бы остаться с заботливой, любившей ее Верой, а не жить невесть где с такими же брошенными девочками, как и сама. Но Диди не стала выплескивать свою боль. Они так и не узнали, как тяжело было у нее на душе. Не могла же она сказать родителям: «мне больно оттого, что я вижу: вы меня не любите». Разве родители не единственные люди на свете, на любовь которых — истинную, неэгоистичную — можно положиться? Ничего подобного Диди говорить не стала. Не желая показать им, как глубоко уязвило ее их решение, и согласившись с ним как с таковым, она проявила редкостную несговорчивость, когда речь зашла о его воплощении в жизнь, то есть о выборе конкретного пансиона.