Бывая проездом в Иваничах
* * *
Бывая проездом в Иваничах, я всегда с большим удовольствием оставался там на ночлег. Деревушка, прямо скажем, захудалая. Ни дорог человеческих, ни базара. Чем живут люди – не понятно. Да и людей-то мало в той деревне. Дед Прокоп да несколько старух – вот и всё постоянное население. Ну, приезжают, конечно, внуки их, да дети временами. На природу посмотреть, чистой водицы попить. Больше в Иваничах, собственно, и делать-то нечего.
Дед Прокоп, бывало, сядет на завалинку, да так и уснёт. И не понятно – жив он или нет уже. Так и проспит сутки – никто не хватится. А кому хвататься-то? Один живёт дед, и давно. Настолько давно, что себя молодого уже и не помнит, говорят. Я сам не расспрашивал его, всё собираюсь только. Это-ж, какая кладезь знаний-то, наверное, девяностолетний дед Прокоп!
Но останавливался я всегда не у него, а у бабки Яны, сестры его. Она тоже древняя старуха, по виду так ещё древнее деда. Жутковатая она, странная, но в целом, дружелюбная. Гостеприимная. Всегда накормит досыта, да спать положит на перины, а сама в то время уходит из дому и только под утро возвращается. Чудным это её поведение казалось мне поначалу, но вскоре свыкся. Как положит она тебя на перины, так и проваливаешься ты в сон в то же мгновение. Если не сильно противиться, конечно. Во первые разы я, конечно, не сопротивлялся. Засыпал, как на облаке и снов не помнил. Так глубоко погружался. Но в одну ночь любопытство возобладало мною, и не послушал я бабки. В момент, когда она укрывала меня пуховым одеялом, притворился я, будто засыпаю, а сам держал себя в сознании, чтобы не дай Бог не утонуть в этих колдовских перинах, как всегда. Старуха, бросив последний взгляд на меня, притворно спящего, вышла из избы вон. А я, тем временем, разгорячённый любопытством пуще прежнего, выждал полчаса, да, не торопясь сполз с высокой кровати так тихо, что и мышь не услышит. Оделся я, не издавая звуков, в свою одёжу и вышел на двор. На улице стояла тихая майская ночь. Изредка по высокой траве пробегал ветерок, да поскрипывали серые доски под ногами. Деревня ночью и деревня днём это два разных мира. Не зря деревенский люд ночью на улицу старается не выходить, окна плотно запирает, да ставни смыкает. Всякое, что днём покоится, ночью на глаза попасться может. Поэтому и не советуют никому шататься в потёмках. Мало ли на кого напорешься. Нечисть-то она, конечно, осторожная, меж людей не разгуливает, но всяко бывает. Твоё любопытство, да её послабление, и на тебе! Поэтому и говорят – не вглядывайся в темноту, не искушай того, кто ею укрываться может.
Чёрт меня понёс за калитку да по дорожке вдоль забора на пустошь. На той пустоши не единого растения не росло, только колючки какие, да клевер изредка. Иду, а сам не понимаю, куда. Словно во сне ходящий, которого невидимая рука за шиворот держит да по земле ведёт, обводя препятствия. Иду и боюсь споткнуться, а коленки уже добро потряхивает, хоть и не холодно. Май ведь на дворе. А на пустоши не ясно май или январь. Земли не видно, неба не видно, деревьев нет. Только тьма и воздух. Ощутимый осязаемый воздух и ощутимая осязаемая тьма.
Спустя так полчаса, мне совсем не по себе стало. Ноги подкашиваются, темный воздух на грудь давит. Качнулся я и через яму переступил, второй раз качнулся, и опереться вдруг захотел на что-нибудь твёрдое. Помутнел рассудок мой тогда. Как скаженный, я пальцы растопырил и рыскаю вокруг себя стену. А сам едва на ногах стою. Страх пробрал так, что дышать стало невыносимо тяжело. Тут увидел я будто забор из серых досок. Упёрся в него пальцами и упал. Упал навзничь в холодную траву. Никакого забора не было и в помине вокруг меня... Полнейшая тишина установилась в округе. Я несмело поднял глаза и увидел, что лежу на земле посреди поля. Краёв этого поля видно не было, только тьма. Тьма справа и слева, сверху и передо мною. Я старался не вглядываться в неё, памятуя о народном учении, но сложно это было, потому, как ничего кроме этой тьмы вокруг меня не было, и не вглядываться значило не смотреть вовсе.
Пополз я вперёд, про себя молясь, потому как страшно стало. Полз, как казалось мне, с четверть версты и, обессилев, перевернулся на спину, перекрестился. На небе ни единой звезды, только видно, как облака плывут чёрно-сизые, перекатываясь друг через друга. Страшно стало мне, хребтом и мозгом я чувствовал сырую землю, а ноги вытянул и шевелить не мог. Только и хватило мне сил три раза перекреститься, да Отче Наш прочесть дрожащими от холода губами. Казалось мне, что с той стороны, в которую я ногами простёрся, налетит на меня из темноты вурдалак, да вцепится в меня своими клыками, а ещё казалось, будто земля подо мною с боков проседает, будто разверзнется чрево её, и навалятся на меня со всех сторон черти и растерзанного унесут в ад. Понимал я головою, что нельзя вот так лежать здесь посреди адского поля, но встать не мог. Свело мышцы толи страхом толи холодом.