Тут услыхал я вдруг, как листья зашелестели поодаль. Перевернулся я на живот и попытался встать хоть на четвереньки. И к удивлению моему, получилось! В сотне метров от меня из темноты выплывал пригорок, как корабль из тумана. В подножьях его густо рос кустарник или низкие деревья. А на самой вершине воздух плавился, будто полыхал там костёр. Но не было видно ни дров, ни пламени, ни искр, разрывающих холодную тьму. А воздух плавился. Я тёр глаза, что было мочи и, щурясь, вглядывался в это невидимое пламя огромного чёрного костра, объявшего уже всю вершину невысокого холма. Любопытство обуяло мною, и я тихонько пополз на четвереньках к пригорку, стараясь не выдать своего присутствия. И вот уже близко я, и чувствую всею кожей хватающие меня невидимые языки адского кострища. Я спрятался в тягучем кусту и только глаза наружу выставил, интересно мне стало, что за бесовье действо здесь играется. И не видно ж ничего, лишь изредка, сквозь плавленый воздух над вершиною холма пролетают еле заметные силуэты. Но не разобрать их, настолько они стремительны и непонятны. Одни больше, другие меньше. Иные летят, держась друг за друга.
Плохо стало мне вскоре, и почувствовал я, что силы с потом, что льётся по спине, в землю сходят. И тяжелее задышал я, как загнанный мерин, хватая воздух сырыми ноздрями. «Бежать бы надо от этой чертовщины», – подумал я, но еле двигались ноги, да и глаза, как приворожённые уставились на вершину холма. Взгляд выхватывал из синего плавленого воздуха один силуэт за другим и вот уже, кажется мне, будто доносятся до меня голоса оттуда. Отвратительные. Смех и крики. Бесовьи игрища…
И тут, ни с того ни с сего, схватила рука моя тяжёлую острую ветку с куста да как зашвырнёт её туда, словно копьё. Прямиком в беснующиеся силуэты. Кто-то вскрикнул, и смех прекратился. Силуэты замерли на мгновенье. Я почуял, что обратил на себя тяжёлый взор чего-то страшного, непостижимого.
Осеняя себя крестными знамением, я вырвался из дремучих зарослей и бросился прочь от холма, спотыкаясь и падая, но не оборачиваясь. Более всего я боялся оборачиваться, ибо казалось мне, что обернусь и закоченею в тот же момент от взгляда нечистой твари. Казалось мне, что на плечах уже сидит по ведьме и что раскрыли они пасти и готовятся откусить мне уши. Я чувствовал, как слюна с их чёрных клыков уже стекает мне за шиворот и струится по позвоночнику. Ком в горле почти лишал меня воздуха и в какой-то момент он увеличился настолько, что я, выпучив глаза, и прохрипев из последних сил, перестал дышать и рухнул замертво наземь.
Пронзительный надрывный крик петуха, как топором по шее, разбудил меня. Омерзительно, болезненно я ощущал себя, проснувшись. Всё тело ломило, голова раскалывалась, слепящий свет первых лучей, пробивающийся сквозь занавеску бил прямо в глаз, пробивая даже через сомкнутое веко. Трясущимися руками я сдвинул с себя мокрое одеяло и встал на пол. В избе было тихо, лишь треск шкварок на сковородке выдавал присутствие живого. Продышавшись, я, хромая, побрёл в кухню.
Оказалось, что не бабка Яна жарила шкварки, а дед Прокоп. Закончив, он сел за стол и, тяжело взглянув на меня, произнёс, не шевеля губами: «Ешь, давай…» Я присел за стол, озираясь по сторонам, и уставился в лицо деду. А он, не дожидаясь моего вопроса, выдавил, глядя в потолок: «Бабка Яна памёрла. Ночью на острую ветку напоролась, поутру нашли…» После этих слов он перевёл взгляд на меня, вынудив мои глаза опуститься в тарелку. Хрустящие шкварки не лезли в горло. Я извинился перед дедом Прокопом и вышел из избы. Стоя на крыльце, я услышал, как дед тихонько кашляет и причитает. Наверное, он любил бабку Яну какой-то непонятной мне, братской, любовью. При мне он держался холодно, не выдавая эмоций.
Я старался гнать от себя мысли о том, как могут быть связаны меж собою эти два события минувшей ночи, но сделать это было очень трудно. Не знаю, догадывался ли дед Прокоп о том, кем была его сестра или, может быть, он точно знал об этом, но не говорил. Много таит в себе молчанье стариков, так много, что взгляд их становится тяжёлым, и движения всё труднее даются иссохшим губам. И считайте огромным везеньем разговорить такого человека, как, например, дед Прокоп.