Я не стал дожидаться похорон, не по себе мне было смотреть на мёртвую бабку Яну. Да и дыхание нечистого холодило мне затылок, не оставляло ни на мгновение. В последний раз прогуливаясь по округе, я так и не нашёл того пустыря с ямами и того пригорка. «Чёрт его знает, что может прийти в голову человеку в деревне ночью», – успокаивал я себя, а холодное дыхание и невидимые, но явно ощутимые взгляды не давали мне расслабиться. Я сел в экипаж и уехал прочь, попрощавшись только с дедом Прокопом, которого очень любил. Он так и остался для меня невырытым кладом.
Спустя три года, я встретил в городе приятеля, так же, как и я, бывавшего в Иваничах. Он рассказал мне, что был на похоронах бабки Яны, и там произошло нечто необычное:
– Бабка Яна лежала в гробу холодная и недвижимая, но при этом тяжело дышала, – рассказывал он, не скрывая смятения и непонимания.
– Не может такого быть… – не верил я, силясь вообразить себе эту ужасную картину.
– А именно так и было, клянусь! Своими глазами видел! – крестился приятель. – А затем один из мужиков забрался на крышу дома, да и оторвал конёк топором, так, что прогнившие доски с треском разлетелись в стороны. В ту самую секунду старуха и замерла навеки. Говорили потом, что душа её не могла тело покинуть, а только через конёк и вышла. Это значит, что она ведьмой была. Вот такие дела…
– Ну, а что дед Прокоп-то, жив ли ещё? – похолодевший, попытался я изобразить живость.
– Пропал дед…
– Как пропал?
– Ну как, ушёл, говорят, в лес в тот день, да и пропал.
В ближайшее от того разговора с приятелем воскресенье пошёл я в церковь, да и поставил свечки за деда Прокопа и за бабку Яну. Только вот от второй свечи пламя полыхнуло пуще обычного, да обдало мне руки каким-то холодным синим языком…
Автор приостановил выкладку новых эпизодов