В самом деле, полетели. Я прямо в кресло влип. Впереди была пробка, и отец сердито сопел и бил кулаком по рулю, у него не было проблесковых маяков и сирены, и мы застряли там. Я помалкивал, потому что видел, как на шее и на лбу у него вздуваются вены. Через пробку он прорвался в две секунды.
Колеса скрипели, машина взвывала и охала, отец развернулся на месте и поехал по встречной полосе! Он просачивался между рядами, вклинивался в поток, чуть не врезался во впереди идущую машину. Я думал, оба мы вот-вот убьемся, а он с таким лицом нарушал все свои обожаемые законы, что я решил не соваться. И хотя я помнил его девиз: «Если глава правительства оказывается под прицелом, телохранитель не просит прощения, сбивая его с ног», меня пугала такая мгновенная перемена в нем, это буйство, будто в нем распрямилась какая-то пружина, которую он сжимал всю жизнь.
Во время этой сумасшедшей поездки он отрывисто, будто отдавая приказы, проинструктировал меня, чего мне нельзя делать: нельзя подавать голос, нельзя выходить из машины, нельзя ничем обнаруживать своего присутствия. Как будто я сам не понимаю. Я смотрел на него краем глаза: это был совсем незнакомый человек. Глаза его горели каким-то новым огнем, веселым и диким. Он получал удовольствие от безумной игры со смертью, будто снова вернулся к сумасшедшим выходкам своей молодости, теперь уже с позволения закона. По рации все время передавали отчеты полицейских, сидевших в засаде рядом с кинотеатром. Они сообщали о том, что один из подростков, помоложе, стоит на стреме, следит, чтобы никто не помешал второму забраться в машину. Ему даже в голову не пришло, что прямо над ним, на крыше, наш человек сейчас шепотом сообщает его приметы в рацию.
Интересное у меня было детство, верно?
Ну, не совсем это верно. Но сейчас речь не о моем детстве, а о захвате. О детстве — как-нибудь в другой раз.
Мы припарковались на углу. И в этот момент человек с опасным блеском в глазах, поселившийся внутри отца, вдруг исчез. Я почувствовал, как гигантская пружина усилием воли сжимается обратно. Отец быстро натянул поверх форменной рубашки штатский свитер, достал маленький полевой бинокль и взглянул в него на происходящее. Вот таким он был мне знаком. Похоже, только сейчас он вспомнил, что я тоже здесь, что я не коллега-полицейский, а его собственный ребенок, и он улыбнулся мне коротко и сердечно, и коснулся моей щеки:
— Я рад, что ты со мной, — сказал он, и я замер, как по стойке «смирно»: с чего это вдруг он говорит мне такое, да еще посреди операции? Что вообще происходит, если настало время для таких слов? Щека моя вспыхнула под его рукой. Еще бы.
Полицейский с крыши сообщил, что второй подросток уже в который раз проходит мимо желтого «фиата» и заглядывает внутрь. Как только на улице появляется прохожий, он тут же отворачивается от машины и начинает с повышенным интересом разглядывать киноафиши.
— Семьдесят пятый, ответь семьдесят второму, прием, — шепнул отец в рацию. Он снова был полицейским при исполнении задания.
— Семьдесят пятый слушает.
— Никаких лишних движений, пока он не окажется в машине. Чтобы не успел сбежать и оставил достаточно отэпэ внутри. Ясно?
— Ясно, конец связи.
«Отэпэ» — это наше специальное полицейское сокращение. Отпечатки пальцев.
И еще несколько мгновений напряженной тишины. По улице прошла парочка, остановились поцеловаться прямо возле машины. Видно, хотели уединиться. Им, наивным, даже в голову не пришло, какая у нас здесь заварушка с рациями и биноклями.
— Закончили миловаться, — сообщил полицейский с крыши.
— Бесплатное кино, а? — фыркнул в рацию другой полицейский, прятавшийся в кустах.
— Прекратить шутки в эфире! — рявкнул отец.
Еще минута. Отец барабанил пальцами по рулю. Глаза у него сузились. Он готов был вот-вот приступить к действию.
— Парень достал отмычку, — сообщили с крыши. — Открывает замок.
И спустя пару секунд:
— Он внутри.
— Сосчитайте до десяти и приступайте, — шепнул отец в рацию. — Я возьму на себя второго. Семьдесят пятый берет взломщика, семьдесят третий перекроет путь к отступлению. Действуйте!
Он так красиво бросил это «Действуйте!», прямо как в кино.
Совершенно забыв про меня, отец выскочил из машины. Он был весь поглощен операцией. Я смотрел на него, запоминая его движения. Вот он идет по улице, засунув руки в карманы. Парень, стоящий на стреме, замечает его краем глаза, но принимает за простого прохожего. И отец сейчас действительно вылитый обычный человек после тяжелого рабочего дня. Опущенные плечи, усталая походка. Таким он и приходит домой. Наверное, не так уж он и счастлив, когда возвращается, подумалось мне вдруг. Наверное, дом кажется ему пустым, несмотря на меня. Потому что там нет той, которая ему нужна.