В бытовке кричали и стучали в дверь. Секунду помедлив, Феликс подошел к двери и чуть-чуть ослабил палку-запор. Удары прекратились. Похоже, внутри испугались. Мы поспешили было прочь, но Феликс остановил меня:
— Посмотри туда, Амнон.
Жалюзи на окнах домов были опущены. Тель-Авив еще спал, крепко, спокойно, досматривал последние сны. Лишь в одном из верхних окон развевалось в легком утреннем ветерке прозрачное сиреневое облако. Оно дышало, как живое.
Шарф Лолы Чиперолы. Теперь он был мой.
ГЛАВА 20
ВЫ ВЕРИТЕ В ПЕРЕСЕЛЕНИЕ ДУШ? Я В ГАЗЕТЕ
НА ПЕРВОЙ ПОЛОСЕ
Первым делом я выкупался — впервые в жизни в Тель-Авиве. Это было точь-в-точь как в рассказах: мощный напор воды, бушующий поток обрушился на голову. Не то что жалкая струйка у нас дома, в Иерусалиме: чуть обрызгает и, насмешливо журча, убегает обратно в водосток. Я смыл с себя песчаную корку и простоял под душем еще полчаса, чтобы успокоиться. Вспомнил, что так и не позвонил домой, — но сразу после душа Феликс сказал, что завтрак готов, и велел садиться за стол. Лола приготовила нам королевский завтрак в лучших традициях СДРиНДЖ: омлет, какао, тонко нарезанный салат, яблочное пюре — трапеза, достойная как минимум второго места в этой категории (если первое отдать ужину в ресторане). Я сказал Лоле, что они с Габи похоже готовят салат, и она спросила, кто такая Габи, и я с набитым ртом (только так и нужно рассказывать о Габи) объяснил. Как же жаль, что Габи не здесь! Они с Лолой наверняка подружились бы, раз у них такие похожие взгляды на жизнь и на мужчин. И еще жаль, что Габи не видит, как я умею общаться со знаменитостями. Она бы гордилась мной. Я уже давно перешел с Лолой на «ты» и называл ее просто Лола, а она меня — Нуну.
Но у себя дома Лола и не походила на знаменитость. Обычная женщина, без макияжа, без театральных жестов, без трепещущего голоса — я уже понял, что это ее специальный голос для сцены. Женщина из плоти и крови, загорелая, стройная, хотя и немолодая: на руках пигментные пятна, на шее морщинки — может, из-за них она и носит все время свой шарф. Дома она говорила с легким акцентом и все время подшучивала.
Со мной она была нежной и заботливой. Куда бы я ни пошел, она шла за мной, садилась рядом и смотрела на меня. Я очень смущался. Ведь еще вчера я боялся взглянуть на нее, а когда-то даже покупал билеты, чтобы ее увидеть, — и вот теперь она сама прямо-таки поедает меня глазами.
— Скажи, когда тебе надоест, Нуну, — просила она. — Мне так нравится на тебя смотреть.
— Да что на меня смотреть!
— Ты красивый. Не выдающийся красавец, не подумай лишнего, но у тебя интересное лицо. Все внутренние противоречия как на ладони — одно удовольствие наблюдать! И ушки как у кота. И ты такой славный, когда улыбаешься. Такой трогательный, прямо сердце ноет! — Она прижала ладони к щекам и покачала головой: — Что за старушечьи бредни! Но пойми: я так давно не болтала с настоящим ребенком, даже мальчишек у нас в театре играют женщины… Ну, расскажи мне что-нибудь!
— Что?
— Что хочешь. Про своих друзей. Про свою комнату. Кто покупает тебе одежду, что ты делаешь после школы? Ты любишь читать?
Сначала Феликс, а теперь и она. Давненько ко мне не проявляли такого интереса. Чего это они?
— Ну, тогда пойдем, поможешь мне с фотографиями. Мне нужен молодой и сильный помощник!
Она встала на стул, а я стал подавать ей фотографии, до вчерашнего вечера висевшие на стене. Этим она занималась всю ночь: снимала фотографии, замазывала дырки от гвоздей зубной пастой, а под утро заново побелила стену.
— Благодаря вам я решилась! — с этими словами она встретила нас с утра. На ней были брюки и мужская рубашка, вся перепачканная известкой. — Уже десять лет я собиралась это сделать. — Она взмахнула кистью и обрызгала Феликса белой краской с головы до ног. — Десять лет не могла вздохнуть среди этих напыщенных физиономий, этих фотографий, спектаклей, вычурных поз. Теперь все отправлю на антресоли! Начну дышать!
Я подавал ей друг за дружкой Элизабет Тейлор, Бен-Гуриона, Моше Даяна, и она со смехом складывала их всех в темноту полок.
— Никогда еще я не сбрасывала с себя столько лишнего, — сказала она, спустившись с лестницы, — целая тонна лишней скорлупы, лицемерия и ханжества сошла за одну ночь!
— Но театр — это ведь твоя жизнь! — возразил я даже с некоторой обидой.
— А вот и ошибаетесь, господин Файерберг. Моя жизнь начинается с сегодняшнего дня! И можно даже сказать — благодаря тебе.
И она ухватила меня и затанцевала со мной какой-то дикий танец, так что мы оба чуть не упали.