А кошка будет висеть на стене, потому что от меня... то есть от моего... это, ну от оболочки... ум-то уже в ноосфере... сильно завоняло... а её истошного ора никто из соседей не услышит. Стены кирпичные, дверь железная. Вот и спряталась от запаха. Подальше. На шторе меньше пахнет. Ой, забыл: штор-то у меня и нет. Где же будет сидеть и выть от горя кошка: хозяин-то мой исдох, мол, раньше меня, мол, как же я его буду хоронить, такого большого, мол, у кошек таких больших коробок отродясь не водится.
В полицию позвонить не сможет: русского языка-то не знает. Ну и вот.
Жена говорит: "Отдай сеструхе ключ-то от хаты. А то точно: помрёшь, по кошке поймут, а дверь железная, как войти?"
Я: "Как войти? А полиция на что? Вызовут полицию, дверь пихнут. Она вывалится. А тут я! Смешно же!"
- Чё ж тут смешного?
- Так я же живой буду. Просто пошутить решил. Ради сюжета. Чтобы посмотреть: как оно бывает в такой ситуации, и придут ли журналисты, или нет. Селёдку "протух", подложил поближе к двери, чтоб нормальней воняло. А к кошкиному хвосту привязал консерву с погремушками, чтобы орала".
- Ну у тебя и шуточки, - говорят.
Я: "Я же графоман. У нас так всегда".
3
Ну и вот. Дальше рассказывать не буду.
Вывод из рассказанной истории прост, и без претензий на изящество и на называние его литературой: все эти истории о чёрных средах и живых, но по-фальшивому мёртвых мужьях, случаются от приезда порядочных бывших жён из Москвы, которые не только не забывают, но даже заботятся о своих бывших.
Не все, конечно, такие, а только те, кто, на самом-то деле, верные и ЛУЧШИЕ. Это мужики - козлы.
Это они не ценят!
Всё им чего-то надо.
Всё их меж рёбер черти щекотят.
Всё у таких среды какие-то мёртвые и чёрные. Рейтинги ползут черепахами, и сами-то они графоманы, а не писатели, и живут-то они в провинциях: не то что их успешно пробившиеся, московские жёны!
- Чё сам-то не поехал? Куда-куда! В Москву эту драную.
Типа coda.
***
Ага, coda. Как же!
На следующий день мы с жёнкой встретились по поводу очередного этапа заботы. И тут она с некоторой дрожью в голосе сообщает:
- А-а-а, я, кажется, глобальную ошибку сделала.
- А что такое?
- Ты знаешь, ведь мы у А. (так зовут мою сеструху) её собственную кровать отобрали...
- Как так? А зачем же она отдала собственную кровать? Решила, что мне кровать нужнее?
- Не знаю... может от доброты...
- А, может, от твоего напора заботы? - и я прищурился. Не от смеха. А от холодного пота, который меня прошиб с ног до головы, - а где же она теперь спит? Ну дела! Что делает спешка при ловле блох!
На этот чудной вопрос "где спит сестра" я получил ответ через несколько дней: когда нас с женой позвали в гости: на встречу с приехавшей из другого города моей племянницей и её жениха.
Поговорив с женихом, я улучил секундочку и заглянул в спальню моей сестры, и откуда мы на днях, сообща, реквизировали в пользу "нищих братьев" кровать-самоделку.
На том месте, где раньше деревянно красовалось лежбище на ножках, теперь навалено шмотьё. На полу - в центре комнаты - развёрнутый матрас. Постель была совсем не такой как у меня - из вороха тряпок, а культурной, хоть и слегка спартанской на вид.
Спецификация её:
- одна единица матраса;
- простынь - 1шт., белая;
- подушка в наволочке - одна;
- одеяло зелёное, шерстяное, от бабушки, помню, помню, как в армии - одно штуко.
Пока я рассматривал это чудо и оценивал свалившееся на, и без того небогатую, семью настоящий бразильский подмостовый фестиваль нищебродства, в комнату прошмыгнул кот.
Кот добр, взлохмачен и кастрирован.
Но кастрация, как известно практикам-кастрологам, не обозначает отсечения у котов любопытства.
А доброта животного не подразумевает отсутствия крайней степени ехидства касабельно людей.
А было бы животное побольше, то факт величины его тела и зубов, автоматически лишал бы гарантий целостности человека от чисто опытного животно-каннибальского аппетита.
Кот остановился у подушки. Понюхал. Страдальчески изогнулся. И повернул голову, снайперски установив немигающие свои синие оки чуть ниже моих кустистых бровей.
Я на языке взглядов разговаривать не умею.
Кот понял: я даун: а то он-было засомневался однажды.
И он тогда громогласно и протяжно, как тоскующий лев, раскрыв пасть: ещё чуть шире и потолок схавает! мявкнул мне: с досады: по-даррелловски ясно и безапелляционно.
В переводе на человеческий язык столько многозначный мявк обозначил следующее: "А вот у котов обижать родственников не принято! Стыдно тебе должно быть. А принимать укоры от младших своих братьев - котов полезно. Как тебе, нигде не свербит? И не обидно? А за державу?"
Мне стало стыдно, обидно и свербиво: на сердце: за державу и зоологию, которую травят ГМФ-кити-кэтами.
Добрая же моя душа опустилась в ноги: не собираясь поворачивать к пяткам, досадуя, набираясь злости.
Опухнув достаточно, душа велела вывести язвительного кота-прокурора из спальни суда.
Я так и сделал: джентльменским пинком под зад. Уж не знаю насколько это толерантно смотрелось со стороны. Котов из ОБСЕ за дверью не было.
А если бы и были, то мне всё равно пофигу. Я был уверен, что коты - не скоты, они по пустякам в Гааги не пишут.
А кровать у сестры я не отнимал: она сама отдала, добровольно. Так и скажите моим будущим биографам. Вон они: уже из роддома выписались и материны сиськи сосут.
4
Не успела жена (бывшая, бывшая, я по-прежнему свободен, дорогие мои любовницы из Америки и Лондона, а также богатенькие мои беженки с Украины и Сирии) отбуксировать себя на самолёте в столицу нашей родины: по завершению благотворительных действий в отношении бывшего мужа (то есть меня, и я писал как это было выше), как некое несознательное животное, мягко поименованное женою Сорокой с хвостом, сообщило ей о том, что оно (животное Сорока) видело меня в состоянии алкогольного отравления, вышагивающим по самому главному проспекту моего родного города ровно 14-го мая, то есть в день раннеутрешнего отбытия моей бывшей на роди... ой, на место работы в Московию...