Подумаешь, дети поругались! С кем не бывает?
Я склоняюсь к сыну и целую своим фирменным чмоком в лоб. Сейчас Сашка морщит нос и, высовывая язык, проговаривает:
— Фу, мам, здесь же девочки и друзья.
Стесняется. Интересно, что будет когда ему стукнет четырнадцать?
— Вечером поговорим, — провожу ладонью по его волосам и улыбаюсь.
Саша убегает в группу, а стою и продолжаю смотреть на закрытую дверь. Странное ощущение, когда этих дверей не одна, а много, когда они ведут не в группу детского сада, а в прошлое, о котором даже просто думать страшно. Ведь если бы я поддалась на угрозы Ильиной, сейчас бы мне некого было вести в детский сад.
«Не будь дурой, ты не имеешь никаких прав. Ян свободен от тебя и твоего влияния».
Мать Яна умела делать больно, но когда пустое сотрясание воздуха перерастало в угрозу, становилось довольно жутко.
После больницы я оказалась на улице. В доме Стембольских мне были больше не рады. Водитель их семьи привез мои вещи, собранные в небольшой чемодан. Внутри к моему небольшому гардеробу прилагалась лишь безымянная записка: «Ушла с тем же, с чем пришла. Остальное отправлено на мусорку».
Боль глухим стуком отдается в сердце при одном лишь воспоминании об этом времени. Сегодня мне необходимо сдать срочный заказ, клиент нетерпелив и очень настойчив, дедлайн установлен на два часа дня. Поэтому пора выдвигаться в сторону дома.
Покидаю группу, не прощаясь. Мама Петьки весьма красноречиво дала понять, что не желает со мной никакого общения. Ну что же, и я себя не на помойке нашла, поэтому молча захлопываю ящик сына и выхожу на улицу.
Ветер обдувает мое лицо, и я на мгновения прикрываю глаза. Стою и наслаждаюсь обыденным. Таким давно забытым. Солнечные лучи пробиваются сквозь пушистые облака, я немного жмурюсь от яркого света.
На территории детского сада довольно миленько. Новые веранды, песочницы — и все на средства главного спонсора в лице Петькиного папы. С одной стороны, хорошо, действительно, какая разница благодаря кому все здесь это появилось, с другой — довольно яркое напоминание о том, кому все теперь обязаны своими голосами. Эффективный способ организации предвыборной кампании. Только в одну нашу группу ходит тридцать детей, на каждого в среднем по одному родителю, а если повезет и два. А если помножить на количество всех групп детского сада, уже приличное нужное большинство.
За всеми этими рассуждениями не замечаю, как довольно быстро преодолеваю путь от детского сада до дома. У подъезда немного медлю. Ищу ключи.
— Здравствуй, Рина, — раздается хриплый баритон… Яна из-за спины.
Руки сразу дрожат. Ключи падают на тротуар. Вот и выполнила срочный заказ, называется. Мало того, что уйти просто нельзя, так еще и мой внешний вид оставляет желать лучшего…
***
«Почему люди такие дураки?» — задаю вполне серьезный вопрос сама себе, пока перед глазами пролетают те воинственные пять лет в одиночестве и материнстве.
Да потому что я и есть одна из них! Та самая дура, что не умеет вовремя выстраивать баррикады. Отгораживаться и вовремя заземляться.
Мой голос дрожит, но я старательно держу тон. Чужой. Отстраненный.
— Приветствую, — безэмоционально проговариваю и разворачиваюсь, окидывая свое прошлое брезгливым взглядом. — В чем дело?
— Не буду повторяться, — принимает мою шпильку равнодушно Ян, а затем продолжает: — Нам надо поговорить. Я настаиваю.
Он прикасается ко мне и берет за запястье, меня словно прошибает током сегодня, как в тот день, когда у нас было первое свидание.
Прикусываю себе язык, чтобы не задать встречный вопрос: «О чем?»
Слишком много подводных камней в нем. Слишком явно можно нарваться на то, что никогда не хотела раскрывать Стембольскому.
— У меня работа. Срочный заказ. Я не могу, — отвечаю на одном дыхании и выкручиваю руку из его крепкого захвата.
— Рин, это не серьезно. По-детски. Не считаешь? — перехватывает снова мою руку и теперь держит крепко.
— Не считаю, — огрызаюсь, а в душе буквально уже ору и пытаюсь сообразить, как от него отделаться.