Зашториваю окно, и остаюсь в уютном свете торшера. Скидываю халат и натираю кожу лосьоном, потом натягиваю свои любимые пижамные штаны, и майку, предвкушая уже, как завалюсь, на эту большую кровать и зароюсь в тёплое одеяло. Но в дверь мою стучат, и я, накинув тонкую кофту, поверх пижамы приоткрываю дверь. На пороге стоит Пётр. В отличие от меня, он всё ещё в костюме, собран, хоть и чувствуется, что устал.
— Пётр? — удивляюсь я.
— Роза Викторовна, Степан Дмитриевич, просит зайти к нему, есть изменения в завтрашнем расписании.
Я раздражённо вздохнула.
— А Степан Дмитриевич, видел время, — заворчала я, закутываясь в свободную кофту. Переодеваться у меня нет никакого желания. Прошла в глубь номера, оставив помощника генерального на пороге. Подхватила записную книжку, телефон, глянув на время, между прочим, двенадцать ночи уже! Не забыла ключ карту.
— Ведите! — обречённо подошла к Петру.
Он смерил меня оценивающим взглядом, который красноречиво, говорил мне, как неподобающе я одета, для аудиенции у руководства, но промолчал, развернулся и пошел. Я, закрыв номер, пошла следом.
Вообще-то я ждала Стёпу. Да что там ждала, я надеялась, что он придёт. Пусть без слов, и всяких выяснений. Пусть также грубо, как в прошлый раз. Так даже лучше, словно у нас не было прошлого, и не будет будущего. Но мы расстались в лобби, когда мне выдали ключ карту от номера, а они с Петром отправились на какую-то встречу. И сейчас идя за Петром в номер Стёпы, я гадала, что это? Уловка, или действительно дела, не терпящие отлагательства.
Мы прошли в конец коридора, и Пётр постучал в дверь.
— Войдите, — послышался голос Стефа.
Пётр открыл дверь, я за ним. Номер был большой, сперва холл, потом гостиная, и только после того, как мы пересекли все эти полутёмные помещения, Пётр вывел меня в кабинет. Здесь было заметно светлее. Горел верхний свет. Степа сидел за столом, коротко бросил на нас взгляд, жестом предлагая присаживаться, на рядом стоящие стулья. Он был без пиджака. Голубая рубашка расстегнута, на две пуговицы. Манжеты расстегнуты, и закатаны. Лицо серьёзное, но, как и у Петра, видна печать усталости. Как всегда перед ним раскрытый ноутбук, и кипы бумаг.
— Произошли изменения в расписании на завтра, — сразу преступает он к делу, и мы с Петром, как прилежные ученики открываем свои записные книжки, приготовившись писать.
Наше собрание длиться полчаса, раздав распоряжения, Стёпа отпускает нас, пожелав спокойной ночи, и предупредив о раннем подъеме.
Мы с Петром снова преодолеваем путь назад, но как только Петр, выходи за дверь, она тут, же захлопывается перед моим носом, прижатая Стёпеной рукой. Я вздрагиваю от неожиданности, совсем не слышала, что он шёл за нами, и оборачиваюсь. Он нависает сверху, давя тяжёлым взглядом.
— Останься, — приказ-просьба.
Я облизываю пересохшие губы, рассматривая его в полумраке.
— Я хочу тебя трахать, — он раскатывает эти слова по языку, словно пробует на вкус. Голос его звучит сдавленно, хрипло. Он будто уже ставит меня в нужную позу и имеет. Даже в полумраке холла я вижу, как расширяется, его зрачки и глаза темнеют. Чувствую аромат его парфюма смешанный с каплей пота, и он пьянит меня. Тело рядом пышет жаром. Он уже всё представил. Он уже всё сделал. Я не смогу отказать, и пойти на попятный. Так и стоит, ждёт разрешения, согласия, будто не может заставить, подавить, принудить.
— Хорошо, — шелестит мой голос, — только у меня условие!
— Условие? — Степа выгибает бровь и опирается одной рукой в дверь, приближаясь, почти касаясь моей груди.
— Да, — киваю, не свожу с него глаз. А он скользит взглядом то по моим губам, то снова мне в глаза заглядывает, и дышит часто.
— Поцелуй меня, — озвучиваю свой ультиматум.
И на его губах расцветает усмешка, в глазах разливается лёд. Мне кажется, что он сейчас меня пошлёт. Высмеет и выпроводит вон. Но он склоняется ниже, так что я чувствую его горячее дыхание, ловлю его, сглатываю ком в горле. Губы почти касаются моих. Это не выносимо, но я не человеческими усилиями сдерживаю себя, чтобы первой не кинуться на него. А он медлит. Тянет момент, до бесконечности. Словно раздумывает, насколько я достойна этой ласки. Но прежде рука его ложиться на моё горло, и методично сдавливает его. И кислороду всё труднее заходить в мои лёгкие. Я сиплю, и с ужасом понимаю, что он не отпустит. Вижу по глазам, каких усилий ему стоит сдерживаться. Сдерживаться шесть лет, чтобы, наконец, придушить тварь, посмевшую предать его. Всё это прекрасно читаю в его взгляде. И вот когда я решаю, что мне конец, он накрывает мои губы, и хватка его ослабевает. Я судорожно хватаю кислород. Его кислород. Он позволяет хапнуть его резким движением, прямо из его раскрытого рта, и смыкает губы, и толкает в мой рот язык. Я покорно принимаю его, и даже не замечаю, что мои руки смыкаются на его шее, потому что колени становиться мягкими, а по телу струится тепло, концентрируясь внизу живота. Он резко, и жестко водит губами, до боли, до стона, и толкает, вперивает, вминает свой язык. Так, как имел меня в последний раз, жёстко, грубо, вероломно. Так как будет и в этот раз. И я задыхаюсь от его напора. Ловлю воздух, стоны нетерпения срываются с моих губ, прямо в его рот. Его вкус, разливается во рту, свежий, с каплей вкусного алкоголя. Будоражит, распаляет и волнует. Смешивается с моим, и растворяется в страстном поцелуе. Я загораюсь так ярко, что если он сейчас меня оттолкнёт, я на коленях буду молить о близости. Но только он и сам вибрирует всем телом, жадно шаря по моим изгибам. Вдавливает своим телом в твердую дверь, стаскивает с плеч кофту, не прерывая поцелуя. А потом резко обрывает, и снова за горло хватает. Я распахиваю глаза, которые неизвестно когда закрыла, и затуманенным взором смотрю на Стёпу. Руки всё ещё покоятся на его плечах, и я сжимаю пальцами твердые, напряжённые мышцы.