— Нет, прошу! — еле ворочаю опухшими губами. — Стеф!
Но он подтягивает меня вверх, и поворачивает спиной, толкает на стол.
— Не переживай, — хрипит он, — я дам тебе кончить!
Я послушно ложусь на полированную поверхность, придавленная его рукой. Он резко входит, раздвинув мои ноги шире. Вбивается одним толком, и я содрогаюсь, и подставляю ягодицы выше, как течная сучка, подмахиваю бедрами. Стеф отрывает меня от стола, притягивая к себе, сжимая одной рукой поперёк талии, а другой давит горло. И продолжает насаживать на себя, пыхтя в моё ухо горячим рыком. Рука с талии скользит вверх, мнёт грудь, с горла перемещается выше, и большой палец ныряет в мой рот. Грубо врывается, толкает, скользя по языку, и я обхватываю его, сосу.
— Так? — спрашивает Стеф, без устали тараня меня. — Так тебе нравиться? Так ты хочешь?
— Да, — выдыхаю я, когда он освобождает мой рот. — Да, так! — обнимаю за шею, закинув руки назад, и тянусь к его губам. Он тут же откликается. Накрывает своими и страстно и грубо целует. Шарит своим языком и толкает его в унисон, своим движениям. Размашистые, быстрые движения. Бёдра в бёдра. Сильно, жёстко, невыносимо. Держит практически распластанную по его телу. Сжимает в железных объятиях. И вбивается, так одержимо и безудержно.
— Порочная! — пыхтит он. — Распущенная! Лживая! Невыносимая! — награждает эпитетами, сжимая меня до одури.
— Стеф… — всхлипываю я, совсем потеряв волю, пытаюсь рассмотреть его глаза.
— Моя! — выдыхает он, и я кончаю. И слово это, словно впаивается в мой мозг. Его оплетают невероятные, космические эмоции, от захватившего тела экстаза. И всё затапливает ярким светом.
— Твоя, — тихо отвечаю я, расслабленно замерев в его руках.
А Стеф удобно меня подхватывает, складывает почти вдвое, и таранит, крепко держа за талию, натягивая на себя. Рычит и еле успевает выйти из меня, кончая на ягодицы и спину.
Я облокачиваюсь на стол, чтобы было удобнее стоять, потому что он всё ещё меня держи за талию. А мне нравиться его широкие горячие ладони на своём теле. Мы молчим, восстанавливаем дыхание. Накал спал, и на его место приходи опустошение.
Он скользит ладонями по обнажённой коже, оглаживает грудь, плечи. Потом возвращается к ягодицам.
— Я делаю тебе больно, — шуршит его хриплый голос.
— Что? — не понимаю я его.
Он резко разворачивает меня к себе и осматривает с ног до головы. Рука его скользит за взглядом, по подбородку, и шее, по груди и талии.
— Ты про синяки, — понимаю я, — нет мне не больно.
Глажу его руки, пытаясь успокоить.
— Не больно, — усмехается, и берёт мою руку, на запястье которой красноречиво виднеются результат его несдержанности.
— Тебе это нравиться? — спрашивает он. — Когда я так сжимаю тебя, что ты вся в синяках? — спрашивает обвинительно.
Смотрит с возмущением, нависнув сверху. Я даже отклонилась, уперев бёдра в столешницу стоящего позади меня стола.
— Но тебе, же тоже это нравится, не сдерживать себя, — тоже возмущаюсь я.
— А раньше, тебе это нравилось, или ты страдала от моей нежности? — в его взгляде вновь разливается презрение.
— Стеф, — выдыхаю я, — я никогда не страдала с тобой.
— Тогда почему? — задал он главный вопрос, вперив в меня тяжёлый взгляд, боль в котором я физически ощущала.
— Стёп, прошу тебя, это было просто глупое…
Меня прерывает включившийся автоответчик на Стёпином телефоне. Он беспрерывно вибрировал, пока мы были заняты друг другом, и видимо сработала какая-то функция.
— Степа, ну что ты дуешься! — вещал телефон, нежным, томным, женским голосом. — Я не рассчитала, не успела на самолёт! Любимый перестань дуться и возьми трубку! — потом писк.
Я смотрю на его застывшее лицо. И меня разбирает смех. Нет мне больно, обидно, и неприятно, но сейчас мне смешно, просто дикий смех разбирает.
— Лицемер! — выдаю я. — Какой же ты лицемер! — толкаю его в грудь, чтобы отошел от меня, но он не двигается.
— Дай мне пройти! — снова толкаю, и он перехватывает мои руки.
— Я ничего тебе не обещал, — цедит сквозь зубы, а во взгляде разливается досада.
— Это ты себя или меня утешаешь? — скалюсь я.
— И это ничего не меняет, — опять режет своим скрежетом.
— Да пошёл ты! — снова улыбаюсь, игнорируя тот факт, что он прижимает меня сильнее. — Ты только что трахал меня и называл своей, а вчера допрашивал с пристрастием, переживая, что меня может кто-то ещё имеет, а сам!