От него самого всегда пахло кофе и табаком. Иногда ещё нотами шоколада, почему-то с острой мятой. И я приросла к этому аромату посильнее, чем к любимому чаю.
— Это — ромашка, — голос шуршит, а место, где только что были мужские руки, горит огнём. Мне с одной стороны нравится это ненавязчивое внимание писателя. Он, знаете, из той породы джентльменов. Ужасно старомоден. Но, вместе с тем, чувствовалась в нем какая-то внутренняя сила и власть. А с другой — меня это пугало, потому что весь этот коктейль из разных эмоций, что похлеще наркоты выносит мозг, ещё ни разу не сулил ничего хорошего. Поэтому мне надо говорить. Слышать голоса, тогда не так страшно растворится в янтарных глазах. И я говорю, правда, с выбором тем у меня вечно проблемы.
— Во сколько лет ты стал мужчиной?
Вася так красноречиво вскидывает брови, словно ещё не привык к моему нетривиальному мышлению.
— В шестнадцать. С девушкой, старше меня на год. А ты?
Я разворачиваюсь лицом к камере, опираюсь бедром о гладкий дубовый стол, провожу пальцами по шее, при этом глядя на мужчину. Паша пыхтит как паровоз, потому что ему нравится, как мы отрабатываем кадры.
— Слава богу с мужчиной, что был моим ровесником. В двадцать, на втором курсе универа.
— Я думал ты более раскрепощенная.
Вася наклоняется к столу и упирается в него рукам. Я копирую его позу с тем расчетом, что мне надо опереться локтями и очень вульгарно прогнуть спину. Писатель вскидывает бровь, и по глади столешницы скользит бокал с коньяком прямо мне в руки.
— Кайф… — экзальтированно блеет Паша. Он даже не слышит нас. Его просто плющит от съёмки.
— Нет, — я качаю головой и возвращаю бокал мужчине. — Здесь ты меня обскакал. Как оно было?
Мужчина обходит стол и разворачивает меня лицом к себе, толкает, чтобы я уперлась задницей в столешницу. А потом и вовсе на неё присела.
— Если честно, особо вспомнить нечего, — шелестит над ухом его хрипловатый баритон. — Я тогда всё лето грузчиком работал, поэтому кубики на прессе ей были важнее…
— Так вот откуда у тебя любовь к красивому телу…
Я кокетливо завожу прядь волос за ухо. Облизываю губы и смотрю снизу вверх на мужчину, чтобы смутить.
— Нет, — он усмехается. — Я всю жизнь был дрищем.
— А по тебе не скажешь…
Рельеф мышц на сильных руках, кубики пресса — это да. А ещё косые мышцы живота, что так провокационно напрягаются, когда я снимаю его без рубашки.
— Это последние несколько лет упорной работы.
— Зачем? Красота, или тёлочки больше клюют?
— Захотел что-то изменить. Не губы же накачивать идти.
Он медленно приближается. Скользит пальцами по столешнице. Шагает бесшумно, как кот. Вася проводит рукой по моей талии и крепко цепляется пальцам за бедро, приподнимает. От этого разрез платья расходится и открывает стройную ногу с красной туфелькой. Я решаю подыграть и откидываюсь на руках назад. Вася касается моих губ жёсткими пальцами, вынуждая приоткрыть рот. Я подчиняюсь и запрокидываю голову назад, выгибаю спину.
— Шикарно… — шипит фотограф. — А теперь, Ник, давай, скидывай платье.
Он что там, совсем белены обкурился?!
Глава 18
Мы с Васей затравленного глядим друг на друга. Я — панически, он — оценивающе.
— Не думаю, что мне нужны настолько откровенные кадры, — с сомнением тянет писатель, и я признаю, что он прав. Но тут уже Паша, как истинный художник, который это так видит, запротестовал.
— Я не предлагаю обнажёнку снимать. Мне нужна девица в белье в контровом свете.
— А запасную жизнь тебе не надо? — зашипела я гадюкой, спрыгивая со стола и угрожающе надвигаясь на творца. Павел думал сбежать от меня, но потом одумался, ведь я догоню и надаю по щам, тыкве или, для укрепления иммунитета, не столь важно по чему ещё, потому что опять же догоню и ещё добавлю. На пряники!
Фотограф просто словив мои эманации, перекинул мне на шею ремень камеры, и ушёл курить, а я стала листать снимки.
Угу. Вот тут очень хорошо получилось. Нет, ну почему он снимал с ракурса снизу, немного бы камеру поднял, и совсем другой эффект. А! Он камеру поднял, отлично. А тут что? Угу. Тоже неплохо, в кресле. Хотя, можно было бы больше деталей показать.
— Эй, Батичелли местного разлива, ты снимать будешь как я раздеваюсь, или только финалочку?
Пашка вынырнул из костюмерной с зажатой сигаретой в пальцах и воодушевился.