Осторожно забрала часы и браслет из его рук, неспешно надевая их на запястье.
— А ты изменилась… — громко вздохнул, где-то в районе моего плеча.
В первую секунду я еще не въехала, что это он такое сказал, но потом до меня дошел смысл.
— Не поняла, — взглянула исподлобья. — Мы что знакомы?
Он посмотрел на меня, и я невольно поежилась. Что-то было в нем… то ли привлекательное, то ли угрожающее. Определиться я не успевала. Слишком много впечатлений свалилось разом.
— Ну, как же не знакомы. Знакомы. Жили в одном районе. Только я жил в седьмой коробке. А ты...
— В четвертой, — закончила за него.
Тут-то очевидность и начала подкрадываться. Вот это номер. Честное слово, к подобным откровениям под конец очень насыщенного дня я была решительно не готова.
— Паша Хмурый? — как-то удивленно вырвалось из моего рта, хотя конечно же я его узнала.
Точно, узнала! Это тот твердокаменный футбольный “мяч”. Самый меткий на районе пацан, особенно когда дело доходило до пенальти. Лучший друг Щенкова! Пусть ему икнется!
Ну и помотала же его жизнь… видать не сладкая. Мое сердце заколотилось, словно заводная игрушка, у которой кто-то перекрутил пружину.
— Конечно я! А кто же еще? — равнодушно бросил. — Все было так давно, — усмехнулся он. — А мне все время кажется, что наша компания с Щенковым разбежалась временно, как бы понарошку, что не сегодня-завтра все восстановится. У тебя такое бывает? — неторопливо обошел меня, не забывая поглядывать на мои голые ноги.
Это вгоняло меня в краску.
— Нет, — вздохнула, чтобы успокоиться.
— А знаешь... мы ведь с ним почти не общаемся. Уже несколько лет. Так, просто перекинемся парочкой слов когда надо и все.
— В чем же дело? — сложила руки перед собой.
Он смотрел так проникновенно, что мне невольно хотелось отвести этот взгляд.
— Во многом. И в тебе тоже. Когда его напарник позвонил мне, и попросил об услуге, я все же сомневался, ты ли это, но когда увидел… сразу спросил себя, судьба ли это или совпадение?
Я молчала, подбирая слова.
— Понятно. Вот значит какими делами занимаешься на досуге? Похищаешь людей?
— Нуу, и такое бывает. Мы с Щенковым дорогами разными пошли. В Питер вместе приезжали. Потом разбег споймали! Он как всегда стал играть белого, а я черного ферзя. Вот только суть у нас с ним одна. Та же самая. А вообще, это так на тебя похоже! — он звонко рассмеялся.
— В каком смысле? — спрашиваю, изогнув бровь.
Он улыбнулся, как будто мой вопрос был предсказуемым.
— Ничего не замечать у себя под носом, — посмотрел на меня каким-то невыносимым взглядом. — Особенно того, во что ты превратила дружбу двух отличных пацанов... "сохли" по тебе оба!
— Что? — я так удивилась, словно он намекнул, что у меня три ноги. — Я Щенкову никогда не нравилась! — отрицательное качание головой было довольно красноречивым. — Он устраивал мне ловушки, пускал мерзкие слухи… позорил меня столько раз…
Он почему-то снова заулыбался.
— Я пускал эти мерзкие слухи…
Глава 16
Будто кипятком ошпарили…
— Да? — в моем голосе послышалась какая-то детская обида или, может быть, какое-то другое, внезапно вспыхнувшее чувство.
Зря зря зря зря зря зря… раскачивалась эта лодочка.
— …ин-интересно, — от волнения я стала заикаться, что случалось со мной крайне редко. — когда именно, я должна была понять, что нравлюсь вам? — сощурила глаза, словно от яркого света, хотя в комнате было темно. Все вопросы казались отныне получившими ответы. — Может быть, когда вы убедили директора школы, что я приношу в школу лесбийские журналы, и меня два раза позорно обыскивали при всем классе?
— Ну, возможно, я так сказал, просто из вредности, — выполняя привычную процедуру, Хмурый взял графин с виски. Налил в стаканы, себе плеснул немного. А вот мне налил почти до верха. И добавил пару кубиков льда.
— Ах, вы из вредности давали мне новую кличку каждую неделю? — разозлившись в ответ на “просто”, я принялась тараторить. — “Цыплячьи коленки”, “мешок с ливером”, “мусорное ведро”... И то не так, и это не так, и ходить не умеешь, и вообще уродина кривая… Да я смотреть на себя в зеркало не могла!
Почему не удавалось вытравить из души и сердца эти страницы прошлого? Данный факт вызывал порой досаду, порой — сожаление. Наверно потому что плохие воспоминания из детства не походят ни на болезни, ни на раны, скорее, на те кожные трещины, что не зарастают, потому что зарасти им нечем...
— Да ты на взводе, детка, — он поднял на меня высокомерно-насмешливый взгляд, отчего я второй раз за день почувствовала себя букашкой.