— Сколько за все? — спросил Буров.
Далее риелтор, он же владелец “элитной” недвижимости, прошептал ему на ухо сумму, превышающую ровно в два раза ту, которую он мог бы получить в лучшем случае, если бы на улице не бушевала метель и мы не стояли бы перед ним полураздетые.
Буров поднял правую бровь вверх и кивком дал понять, что согласен.
— Мы берем, знаете ли, аванс… — продолжал старик. — В размере…
— Не надо никаких авансов, вот вам деньги, — Буров тут же извлек из кармана джинс, худой кошелек, что умудрился не потеряться во всех передрягах, и отсчитал всю сумму, озвученную стариком, до копейки. Даже накинул чуть-чуть сверху, задержав последнюю купюру в руке. — Только чтобы все, что я просил было здесь через десять минут. И найдите гусиный жир… — обернулся на мои красные ноги. — Любой жир, — взглянув мне в глаза, перестал шевелить губами.
— Как можно-с. Не подведем, — заверил старик.
Получив желаемую плату, он схватил медный чайник и побежал за кипятком. Оставляя на пушистом снегу огромные следы и выливая на пути из чайника стоялую заварку.
А мы целую минуту не отводили глаз друг от друга...
— Может поговорим? — решилась я.
Буров внимательно рассматривал меня. В глазах — лед, того и гляди обморозишься второй раз… Потом сухо добавил:
— Тебя скорее нужно уложить спать, выглядишь очень усталой.
В голосе мелькнуло: “Я тут король! Будешь слушаться!”
Глава 23
Погода стояла у окна и рисовала на стеклах морозные цветы. Все было белым, белым, как ни в какой другой день. Большой квадратный будильник мерно отсчитывал секунды. Трещала печь. Поленья щелкали кнутом пастуха. Сидя в мужской рубашке с горошками, которая явно была для меня несколько великовата, поджимая под себя ноги в теплых носках, я деловито оглядывала своими большими глазами грязные стены нашего “убежища”. Все в нем было от прошлого. Закопченный потолок, пучок поблекших верб, большой стол, сплошь изрезанный кухонными ножами и низенькое подслеповатое оконце с радужными от грязи стеклами. А ведь где-то на юго-западе, в шестидесяти пяти километрах от Кольцево, жил своей праздничной жизнью Питер. Суета сует! Нормальные люди сидели за сытными столами, взрывали петарды… А здесь, это все казалось абсурдным и бессмысленным. Но мне даже нравилось! Пусть и роскоши не паровоз, а тепло и местами даже уютно…
Прямо перед моими глазами в мусорное ведро запрыгнула мышь. Она несколько минут рылась в мусоре, а затем напряженно выкарабкалась, осматриваясь по сторонам, проверяя обстановку на наличие угроз. И меня она угрозой почему-то не считала…
Ну и ладно! Обхватив обеими руками белую фарфоровую чашку (такую я первый и последний раз видела у своей бабушки), я пыталась согреться, потягивая чай мелкими глотками.
— Горечь какая, — иногда брезгливо дергала губой.
Меня очень выматывало вынужденное безделье. А спать… когда Щенков мотался неизвестно где на улице, как коровий хвост, совсем не хотелось. И вот — жди теперь этого Щенкова! Природой он любуется, можно подумать!
Я поднялась на ноги, поставила кружку на стол и начала ходить по полу, минуту изображая канатоходца.
Пф! Вот гад какой, а… Думает, искать его пойду…
— А что? — откусила половинку печенья. — И пойду, — пошла в маленький коридорчик, включая свет.
В углу стояла пара косо обрезанных валенок. Натянула их, кое-как накинула шерстяной платок. На улице было темно и никого не было видно. Сыпал снег. Я вертела головой, но Щенкова так и не обнаружила.
— Интересно, куда он подевался? — не могла сообразить я.
Меня обуяла тревога.
Смела рукой снег с валенок и вошла в дом. Положила ладонь на горло, где голубем трепыхалось глупое сердце.
Бросить же не мог... Не мог?..
Дверь позади хлопнула. Белый парок полупрозрачной змейкой заполз вместе с Щенковым. На плечах виднелись слежавшиеся, как вафли — лепешки снега. В руках охапка с дровами.
— Ты чего? — уставился на меня.
— Тебя потеряла, — швыркнула носом, вытаращив глаза.
— Да я вот он!
Поленья одно за другим отправились в черный выпачканный сажей и посыпанный золой зев.
— Чай будешь? — голос получился, как у гимназистки — невинно-недоразвитый.
Руслан застыл на месте глядя на меня большими глазами, не понимая, чем обусловлено мое заботливое настроение. Задвигал желваками, кивнул, глядя на огонь, и захлопнул дверцу печи: