Но что было действительно похабно, так это его высокомерное, авторитарное поведение. Как он разговаривал с молодёжью! Гольдблат — пёсик бросился знакомить его с гостями, но Мюль демонстративно отворачивал от всех нос. Одному из студентов он сказал: «Говнюк, заткнись», другому: «Да ты же бездарь», третьему: «Дурачок, ты же ни хера не знаешь». И всё в таком роде. И что особенно мерзко, все это спокойно глотали. Да ещё смотрели на Мюля влюблёнными глазами. Срамота! Нужно было его как-то проучить — этого мэтра усатого. Жошпник!
Тут он как-раз обратился к Александру. Типа того, что «слышал, слышал про вас, хорошая акция с Малевичем, поздравляю». Вот тоже папаша нашёлся! Пидарас старый, мне его похвалы ни к чему! Уёбок! Я ему и говорю по-русски:
— Да пошёл ты на хуй!
Он как-то сразу насторожился и спрашивает у Гольдблата:
— Что он сказал?
А Гольдблат, обращаясь к Барбаре, переспрашивает:
— Что он сказал? Что Александр сказал? А Барбара говорит Гольдблату по-русски:
— Да пошёл ты на хуй!
Тут они все разволновались. Девушки Мюля переглядываются, Гольд блат панически улыбается, студенты недоумевают, Мюль толстую сигару из кармана вытаскивает и закуривать собирается. И опять к Александру по-английски обращается:
— У вас огня не найдётся?
А я ему опять по-русски:
— Да пошёл ты, Мюль, на хуй!
Тут он как заорёт:
— No! Fuck you!
Видимо, понял, что к чему. Научился в русском языке ориентироваться, умник. А я ему опять:
— Пошёл на хуй!
И вместо того, чтобы спичку подать, взял и сосиску ему в рот вставил. Это, кстати, совсем нетрудно оказалось, потому что у него челюсть плохо держалась.
Что тут началось! Ёбаный случай! Все его одалиски как с цепи сорвались! Кинулись на Александра, на пол его повалили, к земле прижали. Одна из них, самая разъярённая, кричит:
— Кастрировать его надо! Кастрировать! — и хохочет дико.
Однако в этот момент Барбара схватила длинный кухонный нож со стола и к горлу Мюля приставила. И как заорёт:
— А ну все на хуй пошли! А ну быстро! Отпустите моего щенка!
И этот крик сумасшедший на баб Мюля моментально подействовал. Отпустили они меня, я поднялся и говорю:
— На хуй вас всех! Засранцы мюлевские!
И Барбара тоже:
— На хуй вас! Хватит! Пошли!
Убрала нож с мюлевского горла и кинула на стол. И не глядя ни на кого, вышли мы оба прочь, на воздух. Прочь от сексуальной секты, артистического авторитаризма и гольдблатовской ничтожной льстивости. Прочь из удушливого художественного мирка. Под обоссанные звёзды! На свет фонарей! В полицейские пампасы!
В Москву!
После встречи с компанией Мюля нам окончательно стало ясно, что сексуальное экспериментаторство и сектантство — не выход. Необходим не секс, а чёткая политическая позиция, и баста. Необходима анархия.
Однажды вечером в разгар наших политических дебатов раздался телефонный звонок. Звонил из Москвы Сергей Кудрявцев — лучший друг Александра, издатель двух его книг. Мы частенько болтали с ним по телефону и мечтали в скором времени увидеться — то ли в России, то ли здесь, в Австрии. И вот сейчас Сергей пригласил нас в Москву: у него появились деньги, чтобы организовать небольшую конференцию по политическому искусству, и деньги на наши билеты тоже. Охуительный сюрприз! Нужно было только обзавестись визами — и вперёд!
Русское правительство — свинья. Оно наживается на всех, въезжающих в Россию. Русские визы — самые дорогие, и чтобы получить их — нужно рёбра изломать, нервы издёргать. Русская государственная бюрократия всегда была вонючим и жестоким зверем, словно бы родившимся от брака разъярённого индюка и затравленной самки шакала.
В русском посольстве в Вене нас встретила атмосфера медвежьей утробы. Затхло, слизисто, жёстко. Два мальчика с наружностью ресторанных вышибал заставили нас трижды перезаполнять анкеты. Третий вышибала за пуленепробиваемым стеклом потребовал заполнить ещё одну анкету с указанием всех семейных связей. Российское государственное сучество задышало нам в лицо запахом сгнивших фекалий! Лобное место!
С кровью и соплями уладив все пограничные дела, мы погрузились в самолёт Аэрофлота. Все пассажиры были русские, за исключением двух поганых австрийских бизнесменов, взиравших на мир с тупым высокомерием и неудовольствием. Зато русские вовсю веселились. Это были пожилые дядьки и тётки, съездившие в Вену поразвлечься и поебстись на гостиничных кроватях. Они выглядели, как опереточные вурдалаки, дешёвка.