Тот же день, позже
Москва, улица Строителей
Первыми прискакали близняшки — обе. Запыхавшаяся Светланка сама доехала на метро, а сияющий «пузатик» явился под охраной Зенкова.
— Привет, привет! — заголосила будущая мать.
Ее сестричка молча чмокнула меня в щечку, мимолетно улыбнувшись. Одной рукой я принял Светино пальто, а другую подал Жеке.
— Здоров, мон шер!
Наташка, зажимая плечом телефонную трубку, помахала гостям блокнотом, и продолжила строчить в нем, роняя дежурное: «Да… Да… Ну, конечно».
— Аля с Тимошей звонили, — сообщила она, — скоро будут.
— Ну, давайте пока навернем, чем холодильник послал!
Бодро урчащий «Розенлев» послал слегка заветревшуюся «Краковскую», заливные в формочках из фольги, вчерашние зразы и прочую снедь, а полбулки «Орловского» плюс свежайший нарезной батон добавили перекусу основательности.
Не успел я доковыряться до ломтиков мяса, таящихся под ароматным желе, как незапертая дверь распахнулась, впуская припоздавших девчонок.
— Ой, можно? — воззвала Ефимова.
— Если осторожно! — отозвалась Наташа, запуская хихиканье в девичьей среде. Раскрасневшаяся Зиночка вошла, как песня.
— Что? — заулыбалась она. — Не успели всё схомячить?
— Садись, — улыбнулся я, — угощайся.
Торопливо просеменила Аля, поправляя волосы.
— Девчонки! Ой, тут еще и мальчишки!
— Завелись! — ухмыльнулся Зенков, оберегавший Машку свою ненаглядную.
— Лопайте! — выдвинул я программу-минимум, и подал пример отстающим. — Наташ…
Ивернева покивала, немного нервно, и начала:
— Девочки, помните Игоря Максимовича? Он заходил к нам…
— А-а! — припомнила Светлана. — Так это же Мишин наставник!
— Его убили, — бухнул я, старательно нарезая хлеб.
Девичьи улыбки увяли.
— Ой… — Глаза Альбины повлажнели, набухая слезами и страхом. — Когда?
— Вчера на рассвете.
Я подробно изложил всю историю, и смолк. Намазал маслом изрядный кус батона, уложил сверху ломтики брынзы… Чайку бы еще… Но лень вставать.
— Ты их и ночью искал? — спросил Жека напряженным голосом.
— Искал… — неохотно признался я. — Одного, вроде, нашел. В Орехово-Зуево. С него и начну.
— Я с тобой! — выпалил сержант.
— Женечка… — пролепетала Маша.
— Маш, а если они на вас выйдут? — повысил голос Жека. — На тебя?
— Ну, не вышли пока! — решительно заявила Светлана, и пригорюнилась. — Максимыча жалко…
— Помянуть бы… — несмело молвила Наташа.
— Тащи! — велел я.
Спиртным мы не богаты, но початую бутылку токайского сыскали.
— Не чокаясь!
Приложились все, даже Маша — ей плеснули «Крем-соды».
— Девчонки… — я начал говорить, но горло будто сдавил кто. — Переночуете сегодня здесь, ладно? Никуда не выходить, никому не открывать. Постараюсь управиться за выходные… — перехватив взгляд Женьки, поправился: — Постараемся.
— Мы тоже… — заикнулась Тимоша.
— Нет, — отрезал я. — Вы еще слишком слабы и неопытны… — поболтав бутылкой, разлил вино «по чуть-чуть» — больше не было. — Вам нужно время… Не так уж много времени, не волнуйтесь.
Девчонки заулыбались несмело, глазки их разгорелись, внимая радужному многоцветью грядущего, а я перевел взгляд на Жеку, и качнул головой — пошли, мол.
Отпустили нас без слез…
Тот же день, позже
Московская область, Орехово-Зуево
— Девчонки тебя просветили? — улыбнулся я, сворачивая с Совхозной.
— Еще как! — фыркнул Зенков. — А Машка замучала уже! — он передразнил невесту тонким голоском: — «Ой, я тоже хочу, как Светка!»
— Пусть родит сначала, — заворчал я.
— Вот и я ей о том же! Ни в какую! «Вот Светке так можно! А мне так нельзя!» Еще и теснота эта… Снял однушку, по объявлению, а там комнатёнка — три на четыре!
— Жилищный вопрос я решу.
Зенков шумно вздохнул, бормоча:
— Ну-у… Это вообще будет… А то у Маши "период гнездования"…
Сбавив обороты, я выехал на место. Улочка, если можно так выразиться, успокаивала мирной тишиной и скромным благолепием. Домишки частного сектора выстроились в ряд, отгородившись крепкими заборами. Лишь буйные ветви яблонь выхлестывали поверх оград.
А по другую сторону вставали цеха старинной фабрики, сложенные из темного кирпича, и выглядевшие куда нарядней нынешних унылых коробок из бетона — тут вам и пилястры, и узорные арочки. Даже труба кочегарки, и та восьмигранная.
Я сдал назад, заезжая в проулок. Пошарил под сиденьем. Выудил замотанный в тряпицу «Стечкин», и молча протянул Жеке.
— Ух, ты… — обрадовался военный человек. — Совсем другое дело!
— Подстрахуешь меня. И прикроешь спину.
— Есть! — серьезно вытолкнул Зенков. — Только молча, да?
Я кивнул. Всю дорогу до Орехово-Зуево мое паранормальное нутро сосредотачивалось. А в городе я и вовсе затаился, ничем себя не выдавая, чтобы не спугнуть тантрического ламу.
«Я т-те еще устрою, ваше высокопреподобие!»
Перейдя улицу, мы воспользовались дырой в заборе — фабрика никем не охранялась. Можно спорить на что угодно — местные «частники», хозяйственные и домовитые, вынесли с выморочного производства всё, что могли — двери, рамы, стекла, нехитрую конторскую мебель… Не пропадать же добру! А на халяву и дерьма отведаешь…
— Он здесь, — негромко оповестил я Жеку, ощущая темную энергию Римпоче.
Зенков деловито передернул затвор.
В мрачном, гулком цеху холод соседствовал с сыростью, отчего по стенам расползалась чернота. На удивление широкая лестница вывела нас прямо к фабричной конторе. Разумеется, полы в коридоре были содраны, одни лишь лаги догнивали со ржавыми останцами гвоздей.
Осторожно ступая по шлаковой засыпке, я приблизился к двери, из-под которой струилось слабое тепло.
— Кивну, — шепнул я, — стреляй в замок.
— Есть.
Я собрался, раздувая в себе ожесточение, поднимая градус эмоций — и кивнул. Грохнул выстрел, вынося замок, и я, плечом толкая облупленную филенку, ворвался в загаженный кабинет.
Тсеван Римпоче, усохший и смуглый, густо заросший курчавым волосом, похожим на черный каракуль, восседал на дырявой кошме, сплетя тощие ноги в падмасане. Черные глаза, болезненно щурясь и помаргивая, уставились на меня — и навалилась чужая воля, подминая. Только я был сильнее. И злее — его высокопреподобие тоненько завизжало, корчась от боли.
— Где Аидже? — мой голос стыл в минусе.
Римпоче глядел на меня, вытаращив глаза, потрясенный и раздавленный. Ну да… Только что парил небожителем, воображая себя чуть ли не бодхисаттвой, и — здрасте! Повержен во прах…
«А, и правда, пыли сколько…»
— Ну? — мой ботинок легонько прижал немытую шею Тсевана.
— Я… буду жить? — просипел лама на чистом русском.
— Будешь, — нехорошо улыбнулся я, не уточняя, долго ли продлится обещанное житие.
— Этот дикарь… — выговорил Римпоче, задыхаясь. — Он на даче живет, у профессора какого-то… В Малаховке…
— Спасибо, — вежливо поблагодарил я — и остановил сердце ламы. Тибетец сильно вздрогнул, сникая. Сдулся будто, выпуская воздух из легких.
— Дай-ка, — потянулся я за пистолетом. — Нужно сделать контрольный выстрел — в голову. Иначе Тсеван предупредит подельников — мозг переживет хозяина на верных полчаса.
— Не переживет, — отвел мою руку Зенков.
«Стечкин» рявкнул оглушительно и звонко. Пуля вошла в лоб цвета седельной кожи, и взболтала высокоорганизованный мозг.
Тот же день, чуть раньше
ФРГ, Цвизель
Рита не могла усидеть на месте. Она обошла всю комнату в цоколе, основательно забитую разным хламом, но, увы, выход находился там же, где и вход.
К ощущению нависшей угрозы примешивалась тревога за Мишу. Ведь вчера он так и не вышел на «мыслесвязь», не пожелал ей интимного «Споки ноки!» А если с ним что-то случилось? А вдруг его…
Не думать, не думать!
Лязг засова ударил по нервам. Девушка резко обернулась, наблюдая, как по добротным каменным ступеням спускается Иржи, переодевшийся в спортивку «Адидас». В одной руке чех держал пистолет, в другой — картонную коробку.