I
Я проснулась от того, что мне стало невыносимо жарко. Маленькое дрожащее тельце прижалось к спине, обжигая, в надежде скрыться от громких криков, доносящихся с кухни. Когда-то и я была такой же. Боялась малейшего повышения голоса отчима, его недобрый блеск в глазах, гласящий о надвигающейся буре. По походке могла определить его настроение. А дни, когда к нам приезжали его родители, отмечала черным маркером в календаре, желая в эти мгновенья уехать к бабушке. Всегда, абсолютно всегда их визиты заканчивались ссорой мамы с этим мужчиной, хотя «мужчина» будет для него громко сказано. - Ты совсем что ли? Этим точкам уже двести лет! - в голосе мамы слышалась хрипотца. Наверное, они начали ругаться задолго до моего пробуждения. - Ты че меня наебываешь? Вы че охуели здесь все? Одна, блять, хуйню пытается втереть, - я посмотрела на время, отмечая про себя, что этот ушлепок разбудил меня в мой единственный выходной в 6 утра. Поежившись от очередной порции оскорблений в адрес мамы, я повернулась к братику, боявшемуся издать и звука. - Другой, сука, не может решить, когда ему в деревню ехать. Наебывает меня. Семен! - ребенок вздрогнул, но послушно выбежал из моей комнаты. Я лежала в недоумении. До меня не сразу дошло, что Миша говорил в таком тоне о своем ребенке. Своем! То есть не обо мне, а о собственном сыне. - Когда едешь к бабушке с дедушкой? - ... ну... - Отвечай! - Я не хочу..., - еле слышно прошептал мальчик. Наверное, он сейчас опустил голову, страшась встретиться со своим отцом взглядом. - ТЫ ПИЗДАБОЛ ЕБАННЫЙ! - я аж приоткрыла рот в немом шоке. Это отродье посмело ТАК обратиться к ребенку. К сыну. К восьмилетнему парнишке. Я в ауте. Еще никогда он не позволял себе такого. По отношению к маме - да. Ко мне - бывало, но не к Семушке. Повисла гробовая тишина. Или, быть может, это я перестала слышать окружающие звуки. С гудящей головой я поднялась, приобретая вертикальное положение. Порыв выбежать и заткнуть кулаком упыря был настолько велик, что я закусила одеяло, успокаивая себя. Все-таки осознаение последствий вернуло мне леденящее спокойствие, поэтому я молча осталась в своей спальне, ожидая возвращение братика. И мамы. Хотя, на счет последней я не была уверена. Возможно, она побежит за этим багом природы, поскольку дверь уже несчастно хлопнула, оповещая о том, что утырок покинул квартиру. Он всегда так делал. Хотел показать свое превосходство, то, что последнее слово остается за ним. Но так считал только он. Я же до сих пор убеждена, что он просто таким образом сбегает от самого себя. Хотелось рвануть на кухню, обнять братика, маму, крепко-крепко, чтобы они забыли о том, что произошло ранее. Но я понимала, что если мама обнаружит, что я все слышала, ей станет хуже. Ведь ни одна мать не хочет выглядеть жалко в глазах дочери. Дверь тихонько открылась. Я раскрыла руки, готовая к объятиям, и подозвала малыша. Тот был молодцом. Держался из последних сил. Но стоило ему ступить в мою комнату, как слезы водопадом полились с его глаз. Его всхлипы ножом полосили по сердцу, скребя душу, выворачивая наизнанку все мысли. Тошнота подступила слишком неожиданно, но надо держаться. Ради Семы, ради мамы. Я переросла то время, когда могла реветь из-за подобного. Теперь я старшая сестра. Стойкая, непробиваемая. Так и должно быть. Они не должны видеть моей грусти, боли, несчастья. Иначе маме с братишкой будет хуже. Я должна показать, что все хорошо. - Почему он так говорит? Он что, не понимает? - я ритмично постукивала братика по спине. Когда он был крохой, я всегда его именно так успокаивала. Время идет, а приемы продолжают действовать. Нельзя дать ему разглагольствовать на эту тему, иначе ему станет больнее. - Он что, не понимает, что я его сын? Разве можно так... - Тише, зайчик, - крепче сжав его в объятьях, я провела ладонью вдоль его спины, массируя кожу, расслабляя. - Забудь все, что он сказал. Ты у меня самый лучший, самый хороший, самый умный. Да цены тебе нет. Засранец, правда, иногда. И лентяй. И нытик. Но в целом, самое лучшее создание в мире.
- Августа! - попытка отвлечь его увеньчалась успехом. Слава Богу. Хотя бы так. На пороге появилась мама. - Вытирай слезы, мальчик мой, - мда... нашла тоже, что просить от ребенка, когда сама наспех осушила глаза. От ее вида сердце кольнуло, вся моя отстраненность от происходящего рассыпалась вдребезги. - Вот, мама, скажи мне, почему он ведет себя так, будто мы не его семья? - он уткнулся в грудь женщины, захлебываясь в новом потоке рыданий. - Разве мы не его семья? - Похоже, наша семья состоит из тебя, Августы и меня, Лёлик, - она прижала его крепче к себе, чтобы тот не увидел печали на ее лице. - А ты то что ревешь? - Из-за тебя! - я соскочила с постели и кинулась в ванную, ненавидя себя за слабость и мягкость. Как же я завидовала тем, кто мог не принимать все близко к сердцу. Они шли с легкой головой по жизни, не отвлекаясь на подобных уродов, как мой отчим. А я так не могла. Я представляла, как больно маме. Той, которая выходила Мишу после тяжелой операции, когда он не мог ходить. Той, которая работала, как скотина, тогда как этот хмырь играл в танчики или корабли на компьютере. А Семен. Он еще толком ничего не понимает. Для счастья то ему надо только внимание и любовь. А тут его папаша кроет матом. Ни за что. Как ребенок должен реагировать? Он в недоумении. А ведь таких детей, как он, стоит ещё поискать. Старается, многое узнает, чего и сам Миша не знает, а этот им даже не интересуется. Будто Семенка не его сын вовсе. Наверняка Сенчика изнутри сжирает обида. Особенно если сравнивать с отцами его одноклассников, о которых друзья постоянно рассказывают. Я понимаю мальчишку.