— Дело в том, что… — она замялась, делая вид, что подбирает слова. — Во сне я встречаюсь сама с собой. Мой двойник хочет от меня того, что я не в состоянии дать. А я настоящая не могу ни возразить, ни объяснить, ни уйти.
Почти каждую ночь Леннея, плененная в зазеркалье, стучала в стекло кулаками, обвиняла, требовала, и это порядком действовало Лене на нервы.
Она была готова сказать, что второе "я" ставит ей в упрек гибель родных и настойчиво призывает вернуть их к жизни, что разумеется, никому не по силам. Будь Лена на самом деле Леннеей, такой сон мог бы отражать чувство вины: ведь став рэйдой Герд, она фактически примкнула к вражескому лагерю. Но Шело не стал добиваться подробностей. Посмотрел на нее, задумчиво сжав пальцами подбородок.
— Сам я не занимаюсь снами и никогда не занимался. Правда, в юности меня мучили кошмары, и я придумал маленькую уловку. Брал веревочку, один конец привязывал к руке, другой к дверце шкафа и дергал, представляя себе человека, который являлся мне в кошмарах. На ночь накладывал поверх веревочки особый узор, и когда тот человек возникал в моих снах, узор-веревочка будил меня, выдергивая в явь. Но вам это вряд ли подойдет. Хотя если вы видите во сне то, что вас страшит или смущает… — Айдель сделал многозначительную паузу. — Я мог бы свести вас с мастером. Но примите совет: разрешать внутренние противоречия лучше в реальном мире. Может, вам просто поговорить по душам с тем, к кому тянется ваша вторая половина, или один раз пойти ей навстречу? — в голосе главмага, сделавшемся неожиданно мягким, проскользнули лукавые нотки.
Лена изумленно замерла, чувствуя прилив крови к щекам. Вон как он все понял! И фальшивку на запястье наверняка разглядел. А может, просто видел, что в ней, как у них принято выражаться, не раскрыт дар целительницы.
Давай, рэйда Герд, стань рэйдой Герд!
Ага, станешь тут…
За фееричным поцелуем на ступенях храма так ничего и не последовало. Ни после свадьбы — когда Лена отоспалась и пришла в себя, ни потом. Случалось, Дион приобнимал ее, целовал руку, дотрагивался губами до волос — коротко, почти по-братски, и в те недолгие мгновения, когда их тела соприкасались, Лена чувствовала, как учащается его дыхание и сильнее бьется сердце. Но ни разу он не попытался зайти дальше.
Были дни, когда она соглашалась, что так лучше: не бросаться в страсть, как в пучину, не прикипать друг к другу — хотя бы до разговора с Алиаллой. Да и просто — спокойнее, безопаснее. Были дни, когда хотелось взять "мужа" за грудки и спросить: какого Ричарда Гира ты изображаешь бесчувственный пень? Что за игры?
А иногда она ловила на себе взгляд Диона, видела его грустную улыбку, от которой начинало жечь в груди, и все здравые мысли летели, как поезд под откос. Она бы сама пришла к нему, если бы думала, что он ее ждет. Ее, а не свою маленькую рэйди, которая так и не стала рэйдой и теперь живет в чужом мире, не подозревая, как трепетно бережет ее человек, которого она обвинила во всех грехах…
— Не думай об этом, — сказал ей на ухо Дион.
Лена с испугом посмотрела на "мужа". У нее что, мысли на лице написаны?
Ах да… они же обсуждали герб. И политику.
— Я не об этом…
— А о чем?
Дион взял ее руку, наклоняясь еще ближе — теплое дыхание тронуло щеку.
"О тебе".
Должно быть, со стороны они выглядели парой воркующих голубков. Как и подобает молодоженам.
— Она беспокоится, — сказала Лена. — С утра. А сейчас затихла, как перед грозой.
Белая птица била крыльями, поднимая вокруг себя волны прозрачного лунного света, и перстень на руке то и дело начинал мерцать, так что пришлось повернуть его цаплей внутрь. Только когда Лена с Дионом оказались на площади, свет отхлынул, птица затаилась в тревожном ожидании.
— Неудивительно, — Дион бросил выразительный взгляд на небо. — Должно быть, ей тоже хочется знать, что все это значит.
И машинально погладил свой перстень с коршуном, который вынужден был надеть на встречу как формальный представитель Иэнны в Гадарии.
Именно в этот момент из облаков вынырнула черная точка.
Грянули трубы, взвился на тонкий флагшток королевский штандарт. Затрепетали вымпелы на магическом ветру. Людское море за оцеплением заволновалось, зашумело. Лене не нужно было оглядываться, чтобы понять: Лаэрт поднялся на помост. От него, как от бомбы в сто мегатонн, разошлась взрывная волна, вышибая воздух из легких и разум из головы. Люди в первых рядах закачались. Многие кричали, рвались вперед, тянули к королю руки, рыдали в экстазе, несколько человек упали на колени.