Когда все изменилось? Полгода назад ее нутро было плоским, глухим и мерзлым, как накатанный зимний лед, как латунный поднос, а сейчас там открылась притягательная глубина, в которой плескалась что-то манящее и пугающее.
Странным образом это "что-то" напоминало о цапле ин-Клоттов и коршуне из Иэнны. Перстни отправились в личный сейф Диона, под надежную защиту, которую он сам выстроил когда-то для Аспера Дювора, с привычным тщанием накладывая и переплетая узор за узором, чтобы перекрыть все возможные лазейки для взломщиков. Но сейчас казалось, что этого мало, и он проверял сохранность перстней дважды, а то и трижды в день. На душе было неспокойно: вспоминался рассказ Ужа о посреднике, похожем на тень, и его могущественной хозяйке.
Обмануть недалекого суеверного вора нетрудно. Под личиной призрачной дамы, скорее всего, скрывался мужчина. Маг. И не обязательно искусный.
Но что-то в этой истории было…
Как и в проклятых перстнях. Как в Леннее. Нечто большее, чем лежало на поверхности. Он снял цаплю, но не избавился от наваждения. Леннея оставалась знакомой незнакомкой, пьянящей тайной, которую хотелось разгадать до пронзительной жгучей рези под ребрами.
Мог ли он вообразить, что дочь Аспера Дювора по доброй воле дотронется до его изувеченного лица, вид которого полгода назад доводил ее едва не до обморока? Что станет втирать мазь ему в кожу легкими ласкающими движениями… так бережно, так нежно… Он не хотел, чтобы она видела его увечье, но теперь был рад, что это случилось.
Как будто сдвинулись мировые сферы, реальное, мнимое и возможное поменялись местами — и светлый, доверчивый, ребенок, которого Дион встретил двенадцать лет назад, вырос в девушку не в лицемерном, циничном Скире, а совсем в другом краю, среди других людей, отношений и ценностей. Потом неведомая сила выдернула ее из той другой жизни и швырнула назад, ему в руки — как подарок. Или как проклятье…
Дикая, абсурдная мысль.
Но с этой мыслью он привел Леннею в Дом Птиц. Смотрел на поникшую девичью фигурку, на поднятые кверху волосы и мелкие пушистые завитки на нежной шее, полуприкрытой белым воротничком, испытывая нестерпимое желание обнять, утешить, а потом прильнуть губами к прохладной коже… Льгош его дернул играть в благородство! Бросаться обещаниями.
Впрочем, любое обещание можно обойти. Как приказ энтоля. В конце концов, он имеет полное право ухаживать за своей невестой. И добиваться взаимности…
Она не вздрогнула от прикосновения, и он позволил себе обмануться, приняв погруженность в себя за молчаливое согласие. Увлекся. Поспешил. И получил в ответ еще один взгляд, бьющий в цель вернее, чем все крики, попреки и оскорбления из уст прежней Леннеи.
Откуда в ней эта сдержанность? Что так изменило ее? Или — кто?
Он готов был допустить самые бредовые предположения. Возможно, Леннея попала в руки магов Иэнны и теперь вернулась назад в качестве шпионки… Но зачем тогда князю выдавать ее? И для чего ей вести себя так странно — и в то же время до ужаса естественно? В ней не чувствовалось ни притворства, ни фальши…
Дион не сомневался: все ответы скрыты в подземном тайнике, в туманных глубинах зеркальных осколков. Ему следовало быть там, рядом с Лютеном, который дневал и ночевал у загадочного артефакта, обсуждать с мальчишкой каждую находку, каждое его мимолетное ощущение, любую догадку, думать, искать, подсказывать.
Вместо этого он ездил в ведомство, зарывался в отчеты и цифры, отчитывал подчиненных, тратил время на пустой треп с придворными пустословами, интриговал, пил легейское с королем, смеялся его тяжеловесным шуткам.
Вчера незадолго до заседания совета Дион положил перед Лаэртом оба перстня — коршуна и цаплю. Король покрутил их в пальцах, ощупал огненными глазами, омыл силой и яростью — и вернул обратно, небрежно обронив:
— Не вижу, почему бы вам их не носить.
Заседание затянулось допоздна и больше походило на битву. Советники срывали голос, возражая и против допуска женщин в училище магии, и против женитьбы Лаэрта на иэннской княжне. Впервые на памяти Диона глава надзирающих Веллет выступил против короля. Глаза Лаэрта горели, как плавильные котлы, сила штормовыми волнами билась о стены зала, и к темноте советники сдались.
Когда Дион выходил из зала, король придержал его за локоть, бодрый, довольный собой, будто не было пяти часов изнуряющей драки, и велел с улыбкой:
— Пусть наденет цаплю.
Далеким прибоем шумели голоса удаляющихся советников, гвардейцы замерли в дверях, словно каменные болваны. Казалось, они не моргают и не дышат. Дион, оглушенный, выжатый, как виноградина под прессом, не сразу понял, о чем речь, и только потом задался вопросом: зачем?