Лица женщин, в руки которых Сушеный Брат отдал Лену, были под стать обстановке — крупные, грубые, будто выбитые зубилом. При одном взгляде на них Лену до костей пробрало холодом. Невысокие, кряжистые, в темных многослойных одеждах, с глазами навыкате, такими же безжизненными, как у Веллета, женщины содрали с нее одежду, вымыли жесткими мочалками в ледяной воде, пару раз окунув с головой. Обрядили в коричневый балахон чуть ниже колен, повязали грубый платок и босой втолкнули в клетушку с голой лежанкой у стены.
Лена пробовала сопротивляться, протестовать, спорить, задавать вопросы. В ответ — ни слова, ни звука. Даже выражение на лицах не менялись. Ни гнева, ни раздражения, ни злорадства — ничего! Словно големы. Или зомби. Руки у женщин были сильные, пальцы — жесткие, хваткие. Пришлось подчиниться.
Лена не знала, сколько времени провела во мраке, стуча зубами на каменной скамье. Показалось, суток трое, не меньше. Она промерзла насквозь, голова раскалывалась, глаза под отяжелевшими веками горели, но заснуть не хватало нервов. Желудок подвело от голода, страшно хотелось пить и в туалет. Никаких удобств, хотя бы самых первобытных, в каморке не было.
К счастью, дверь открылась раньше, чем у Лены иссякло терпение.
Она шла за своими тюремщицами, не чуя заледеневших ног. Сперва ее сопроводили в уборную с очком в каменном полу, заставили умыться над тазом, потом дали крупный деревянный гребень — расчесать волосы и полкружки затхлой воды — попить.
На этом ненавязчивый сервис себя исчерпал.
Четыре женщины-зомби окружили Лену и через половину здания отконвоировали в большое квадратное помещение, подозрительно похожее на зал для жертвоприношений. С уже знакомым рубленым интерьером и открытым огнем в низкой каменной чаше, тоже квадратной.
У чаши ждали трое — Сушеный Брат, Здоровяк и еще один надзирающий помоложе, которого Лена не рассмотрела. Взгляд плавал, отказываясь фокусироваться, каждый шаг босыми ступнями по ледяному камню отдавался тяжкой болью в затылке. Сознание туманилось, даже страшно уже не было.
До тех пор, пока ее не поставили на колени в воду, едва прикрывающую дно мелкого каменного бассейна, прямо напротив пламени в чаше. Пламя мелко трепетало от неосязаемых сквозняков, тянулось вверх, образуя рваный овал, который смахивал на лицо — огненное лицо с глазами и ртом. Может, в кружку воды подсыпали галлюциноген?
Сушеный Брат протяжным речитативом затянул что-то о свете Истины, проницающем мрак обмана, лицемерия, зла и коварства, и Лена поняла, что не может отвести взгляд от огненного лика. Спичечные головки зрачков смотрели ей в душу, и душа билась в незримых силках белой сияющей птицей, а вокруг все пылало, превращаясь в уголья. Лена ждала, что и легкие крылья вот-вот займутся по краям — потом птица вспыхнет и сгорит дотла.
Интересно, мелькнула отрешенная мысль, что сделают надзирающие, когда узнают, что перед ними пришелица из другого мира?
Птица-душа билась среди огненных волн, ее тонкий силуэт подернулся светлой каймой, становясь все прозрачней.
Вдруг тень легла на опаленные жаром крылья, а пламя водворилось на место — в чашу. Перед Леной щитом развернулась серебристая завеса, словно распыленная в воздухе пленка амальгамы. На ней прочертился темный человеческий силуэт, заслонив птицу от медного взгляда Сушеного Брата.
Лена снова начала чувствовать реальность: ледяную воду, в которой сидела, боль в коленях, ломоту в спине. По ту строну пламени слышались торопливые шаги, приглушенный шепоток…
Ее подняли — в онемевшие ноги тут же вонзались тысячи иголочек — и скорее отволокли, чем отвели куда-то вниз, в комнатушку, смахивающую на спортивную раздевалку. Заставили натянуть серое мешковатое платье — прямо на голое тело, обуть грубые, не по размеру, туфли. За это время Лена достаточно пришла в себя и до входной двери доковыляла без посторонней помощи.
За дверью лил дождь. Каменный двор блестел влагой и чернел пятнами грязи, мутная лужа под самым крыльцом шла пузырями, как кожа мурашками. Но хмурый день показался Лене невыразимо прекрасным, а сырой воздух — упоительно свежим. В водяной дымке блестела мокрым лаком знакомая родда, перед ней стоял угрюмый Дион в длинном дождевике с капюшоном.
В одно мгновение он оказался рядом, укутал Лену таким же дождевиком и подхватил на руки. А через две минуты они уже сидели в теплом сухом салоне родды на уютном диване с синей обивкой. У Диона нашелся дифен, способный высушить влажную одежду, и что-то вроде термоса в кожаной оплетке, в котором плескался горячий липовый чай. Лена сходу ополовинила термос, прислонила ноющий затылок к мягкой спинке и подумала, что наверняка ужасно выглядит.