- Рада, заказчик колонки - просто слепой! Ну разве можно так сверстать текст? Всё поедет, все последующие страницы!
- А разве нельзя? Мне такой дизайн очень даже нравится!
- И ты, Рада, слепая!
- Что ты там произнёс? Я тебе бороденку-то твою сейчас мигом повыдёргиваю!
И вот так каждый раз, только по разным причинам и под разными предлогами. Спор мог унять только Платон, размахивающий текстом, который в тот момент редактировал. И в этот день он также выбежал из своей каморки, не злой, но раздражённый, и прокричал, разрезая воздух взмахами своих рук:
«А ну замолкли! Верстать будем, как я захочу, всё понятно?»
«А я так верстать не буду, хоть дыроколом своим на месте пришиби!»
«Партия сказала «надо», комсомол ответил…»
«Ой, да помолчи уже, философ древнегреческий!» - махнул на него рукой Дима, и на этом спор разом прекратился, почти магическим или мистическим образом.
Тут Платон вспомнил о существовании Катерины, и уже более спокойным тоном, подходя к ней, спросил: «Ну, как успехи? Мои коллеги еще не свели Вас с ума?». Ха, пусть не надеется! Она покажет, что достойна здесь работать, и ей хватит самообладания снести этот бардак. Катерина гордо протянула ему документ из четырёх листов, и Платон, хватаясь за сердце, медленно сполз на стул.
«Вам всего тридцать семь, а так нагружаетесь. Нельзя нервничать, Платош» - подбежала со стаканом воды Рада.
«Если бы волосы росли, я бы сказал, что почти поседел. Екатерина, что это?» - почти с дикими рыданиями обратился Платон к Катерине. Дмитрий перехватил документ из его рук, и ему, как человеку, занимающемуся вёрсткой текстов, тоже поплохело. Оформлен документ был так паршиво, что глаза начинали кровоточить: Катя не смогла ориентировать лишь один лист по горизонтали, поэтому текст на первой странице был обрезан с краю, а таблица на третьей странице не вместилась на лист, и на четвертую бумагу напечаталась всего лишь одна, последняя строчка.
«Димочка, тебе нужна скорая?» - громко произнесла Рада, и от этого звона все подпрыгнули на месте, взбодрились и пришли в себя. «Твой голос и от смерти разбудит, милая» - со смехом произнес Дима, за что получил легкий толчок в бок от жены.
«М-да, здесь будет очень весело…» - подумала про себя Катерина, принимая из рук Платона документ. Он попросил её попробовать снова и напечатать текст на обороте испорченной бумаги. А то и так зря переводит. При этом он посмотрел на неё с напускной суровостью, которая ему совсем не шла. Он не мог смотреть исподлобья, поэтому просто наклонял голову и сдвигал брови, вытягивая губы в тонкую линию. Очки съезжали с переносицы на кончик носа, и он постоянно поправлял их указательным пальцем. В общем, смотрелось это не грозно, а очень даже мило. Стоп… Мило? Только не это! Неужели этот карлик ей… нравится? Да ну, ерунда какая!
«Я Дима! - громким возгласом разорвал неловкое молчание верстальщик и протянул свою большую ладонь (с испачканными в чернилах пальцами) Катерине для рукопожатия, - прости, не заметил тебя вначале» - закончил он и пожал протянутую Катей руку. Чуть пальцы не хрустнули, настолько сильным был захват. Ох, это он так мстит за паршивое оформление документа? Нет, он трудяга и хороший парень, в его глазах совершенно нет злого умысла. Просто слишком эмоциональный.
Больше ему ничего от Катерины не требовалось, поэтому он отправился верстать тексты дальше, поворачиваясь к двери. И ему на Катерину всё равно. Да в чём причина? Почему все мужики вокруг не ведут себя так, как написано в книге? Про кого вообще написаны эти романы? Что за существа в этих книгах такие неведомые? Или мужчины вокруг – неправильные?
Не успел Дима выйти, как дверь распахнулась, и в мужчину с глухим стуком вписался совсем юный парень, как щепка тощий, с мешковатой одеждой и вздернутым носом. Совсем школьник.