«Екатерина… я прекрасно всё понимаю, - начал сурово Платон, прокашлявшись и снова не глядя на девушку, как в вечер пятницы, - я был неаккуратен в своих словах, сказав, что не запоминаю Вас… я не имел в виду, что, - он совсем запнулся, тяжело дыша, - смойте это с Вашего лица, будьте так добры» - наконец закончил он и с тяжёлым выдохом поспешил в свой кабинет. И какое ему, собственно, дело до того, как и для кого красится Катерина? Его начало раздражать, что она выкрасилась для Вознесенского? На самом деле, ему было всё равно, но…
Сейчас это не имело никакого значения. Катерина чувствовала, как краснеет за сантиметровым слоем тонального крема, и как покалывание возникает в горле и глазах. И все потраченные выходные – зря? Катерина сняла неудобные туфли и метнулась в уборную, лишь бы смыть с лица свой позор.
«Да, так лучше. Явно лучше. С макияжем мои глаза казались будто бы меньше. И мои губы были совсем страшными с этим коричневым блеском. Да, они правы, выглядел мой макияж ущербно. Нужно будет посмотреть хоть какие-то уроки по макияжу… А может, и не надо. Может, Платон так отреагировал, потому что ему нравится естественная красота, кто знает?» - успокаивала себя Катерина, разглядывая влажное и чистое лицо в зеркале уборной. Ну и кому такая простушка понравится? Черт знает их всех, этих мужиков.
Катерина закрыла кран и стряхнула капли с рук, а потом снова взглянула в зеркало. Да, стоило не жёлтый свитер надеть, плюшевый, а тот вязаный, горчичный. И отчего он ей не нравился? Мама ведь связала, когда Кате пятнадцать было. Всё нос воротила, а он явно смотрелся лучше, чем этот кошмар. Девушка на секунду задумалась и с грустью собрала свои русые волосы в хвост. Эти уши… Катерина вечно скрывала их, потому как выглядели они, в её понимании, пельменями, да ещё и оттопыренными. Девушка отпустила руку и позволила волосам скрыть уши. Дурнушка и простушка, кому вообще может она понравиться?
Странный шорох заставил ее застыть у зеркала. Какой-то неприятный шорох, будто бы сильное, но неловкое сопротивление, когда возможности сторон неравны. А потом вообще был сдавленный голос, в котором Катерина узнала… Аиду.
«Отпустите меня! Вы несносны… Я сказала Вам, что это мне неприятно! Куда Вы тащите меня? Вы не могли бы отпустить мои руки? Что Вы позволяете себе» - говорила она с перерывами на борьбу, и голос приближался. О Господи, неужели это Платон её схватил?
«Да что же ты сопротивляешься, птичка? Я разве урод какой? Поверь, многие женщины отдали бы всё, чтобы провести ночь со мной. Всё, абсолютно всё, ты понимаешь это? Чего же ты сопротивляешься? Ну же, я знаю, что тебе понравится» - хищно и очень зло звучал второй голос. Низко, раскатисто. И мужчина, которому принадлежал животный рык, явно превосходил по силе Аиду, хрупкую женщину. Катерина с ужасом (и одновременно с облегчением, что это был не Платон) отметила, что голос принадлежал… Вознесенскому.
«Я вовсе не к Вам шла, а в отдел ежемесячника! Мне неприятно, что Вы делаете, отпустите!» - продолжала Аида, и Катерина видела в отражении, как Вознесенский затащил женщину в уборную, покрывая её шею поцелуями. Аида запрокинула голову, но на её лице и в глазах был виден только страх.
«К этому… к Платону, верно? И чем же он так Вас поразил? Низкий, толстый, лысый… - с невероятной злобой и горечью сказал Вознесенский, держа Аиду за запястья и зубами срывая верхнюю пуговицу её голубой, небесного цвета рубашки. Женщина шумно вдохнула.
«Я… я закричу, Вы слышите? Я буду кричать, если вы не остановитесь, и все сбегутся…» - в истерике и почти исступлении проговорила она, но Вознесенский не дал ей закончить.
«Очень сомневаюсь, что кто-то услышит Ваш крик, - почти прокричал он и жадно закрыл её губы своими, не разжимая пальцы около тонких запястий Аиды. У Женщины потекли из глаз слёзы, она пыталась вырваться, но Вознесенский всем телом вдавил её в кафель стен.
«Вы вообще в своем уме, Вознесенский? Я тоже буду кричать!» - завопила, что было силы, Катерина. Воздух словно треснул, и девушка сама на секунду испугалась. Это точно она сказала? Нет, ну Вы слышали? Да это почти пожарная сирена.
Вознесенский, как кипятком ошпаренный, дернулся в сторону и повернулся к Катерине. Аида, взвыв, жадно начала глотать воздух, схватилась за шею и спустилась спиной по стене. Катерина прикрыла пальцами рот и покраснела. Что это с ней? Да она бы побежала в отдел и позвала бы на помощь Раду, Диму и Платона, но никак не стала бы кричать сама.