Все принялись переодеваться и, разрумяненные, оживленные, как после хорошего душа, уселись за стол.
Обед не замедлил появиться. Василий и Антон спустили циновку, закрывавшую вход, и зажгли лампу. Стало темно и даже уютно.
Путешественники с аппетитом набросились на уху.
— Дождь-то, кажется, перестал, — сказал Свирид Онуф-риевич, заметив, что частая дробь, выбивавшаяся без умолку на крыше шалаша, вдруг прекратилась.
Василий выглянул наружу.
— Темень! — заявил он. — Гроза во всей форме будет!
Как бы подтверждая слова его, издалека донесся глухой гул. Через несколько секунд он повторился ближе и явственней; грянул первый, тяжкий удар грома. В узком отверстии между циновкой и стенками шалаша блеснул ярко-синий свет молнии. Плот слегка покачнулся.
— Енисей пробудился, — сказал Михаил Степанович.
— Не снесло бы нас? — с некоторой тревогой заметил палеонтолог. — Шутки плохие выйдут…
Василий побежал звать татарина и Филиппа, чтоб надежнее укрепить плот причалами. Обед кончился под зловещее высвистывание ветра и раскаты грома.
— Дай-ка, милый человек, сюда вон ту связочку из угла! — сказал Павел Андреевич Антону, убиравшему тарелки.
Антон подошел к темному углу, где на ворохе сена, служившем постелью палеонтологу, белела какая-то груда.
— Эта, сударь? — спросил старик, подымая связку, и вдруг брякнул ее на пол.
— Господи Иисусе, что такое? — пробормотал он в испуге, делая крестное знаменье. — Головы человечьи?
Ученые, улыбаясь, глядели на него.
— Они самые, — подтвердил Павел Андреевич. — Тащи их сюда!
Антон брезгливо взялся за кончик ремня и осторожно, чтоб не прикоснуться к костям, подал их Павлу Андреевичу.
— Страшно? — поддразнил тот. — Укусят, а?
Губы Антона передернулись.
— Зубами не укусят-с, — медленно ответил он, — а худо какое ни на есть выйдет, помяните мое слово! Нехорошее это дело-с, сударь, мертвых тревожить…
И, собрав посуду, Антон удалился со зловеще-сердитым видом.
VII
Путешественники улеглись на покой, но, убаюканные качкой, скоро уснули только двое: старый ученый да Михаил Степанович.
Ночь выдалась грозовая. Палеонтолог долго ворочался с боку на бок, раскрывая при каждом ударе грома глаза и вперяя их во тьму перед собой, то и дело сменявшуюся мертвенно-синим светом. Свирид Онуфриевич закрылся с головою буркой, чтоб не так явственно слышен был гром, и тоже не спал до полуночи.
Не смыкали глаз и в заднем шалаше: там изредка слышались пониженные голоса Антона, Филиппа и татарина. Василий безмолвствовал, и, когда вспыхивал свет, видно было, что он лежал на боку, опершись головой на руку, и не то слушал раскаты грома, не то думал какую-то думу.
— Ай, нехороший ночь! — пробормотал татарин, когда особенно сильно качнуло плот и все связи подались и заскрипели. Большая волна обрушилась на него сбоку, вода добежала до самого шалаша и, шипя, змеями всползла на стенку.
Буря выла неистовыми голосами. И слева и справа — везде в воздухе, свистя громадными крыльями, казалось, носились тысячи неведомых чудовищ, сталкивались между собой и с клекотом и дикими криками падали на плот, взмывали и уносились дальше.
Антон вздрагивал и часто крестился.
— Слышишь?.. — прошептал татарин, придвинувшись совсем близко к нему.
— Что?
— Кричат… Зачем твой барин встревожил их?! Ай, нехорошо!
— Кого? Кого потревожил? — недовольно спросил старик.
— Мертвых. Зачем твой старик такой старый и такой глупый? Головы унес у них. Души плачут… Грех большой!..
— Мели больше! — сурово, но вместе с тем с некоторым страхом ответил задетый за живое Антон. Порицать своего барина он не позволял никому и считал это только своим правом и обязанностью. Неизвестно, какое поучение произнес бы он татарину, но в ту минуту ухо его явственно различило раздавшийся где-то над серединой реки жалобный плач. По спине его пробежали мурашки.
— Дурак ты! Балда некрещеная! — захлебнувшимся голосом произнес Антон, трижды осеняя себя крестным знамением. — Чего накликаешь? Время, что ль, ночью говорить о таком деле?!
Татарин замолк. Все напряженно прислушивались к вою и реву за тонкими стенами их ненадежного убежища.
— Отдать надо голова, Антон! — с глубоким убеждением опять начал шептать татарин. — У мертвого голова взять? Может он какой ба-альшой человек, сам исправник был? А Бог его на суд позовет, как ему быть, где тогда скоро голова сыскать? Утопят они нас, увидишь сама!
— Нишкни, говорю! — пробормотал Антон, но горячая речь татарина, совпадавшая с собственными его взглядами, проникла в сердце его.