А Цива стоял там же, на берегу, и с беспокойством следил своими косыми глазами за разговором Давида и сына Ионафана. Давид обнял Мефивоше́та и положил руку ему на плечо.
– Хватит об этом! Я решил: вы с Ци́вой разделите между собой поля.
– Пусть хоть всё забирает – особенно теперь, когда мой господин, царь, благополучно вернулся в свой дом.
«Ах, как мучителен час сведения счетов! – сказал сам себе Давид. – Обманутые жертвы, обманщики обманутых, и все тянут вереницу своих преступлений!»
– Пора переходить, – напомнил Иоав.
В воде реки стояли два или три десятка обнаженных мужчин, образуя цепь, чтобы передать тюки из рук в руки до другого берега. Но это было ничто в сравнении с толпой, собравшейся на двух берегах: можно было подумать, что половина Израиля собралась в Галгале! Давид готовился переходить, когда он заметил Барцилая, который с трудом и быстро шел к нему.
– Мой царь, – вскричал Барзилла́й, – ты хочешь уйти без моего благословения?
Он был очень стар, ему было уже 80 лет. Когда царь жил в Маханаи́ме, Барзилла́й снабжал его пищей, потому что был очень богат, а также соединивший людей от его имени! Барзиллай, тот самый Барзиллай, который выступил против первого союза с семьей Саула, чтобы поддержать Давида! Давид протянул к нему руки, и они обнялись.
– Пойдем со мной в Иерусалим, – сказал Давид. – И ты будешь есть за моим столом в Иерусалиме!
– Я старый человек теперь, – ответил Барзиллай, кладя исхудавшую руку на руку Давида. – Долго ли мне осталось жить? Зачем мне идти с царём в Иерусалим? Мне уже 80. Я не могу отличить хорошее от плохого, не чувствую вкус того, что ем и пью, и не слышу голос певцов и певиц. Так зачем твоему слуге быть в тягость моему господину, царю? Твой слуга не заслуживает такой награды. Мне хватит того, что я смог проводить царя до Иордана. Позволь твоему слуге вернуться и умереть в своём городе, там, где похоронены мои отец и мать. Пусть с моим господином, царём, пойдёт твой слуга Кимга́м. Сделай для него, что тебе угодно.
И он подтолкнул к царю молодого человека гордой осанки, который наклонился, чтобы поцеловать руку, протянутую ему Давидом.
– Я беру твоего сына, – сказал он Барзиллаю. – Хорошо, пусть Кимга́м идёт со мной, и я сделаю для него то, о чём ты просишь. Я сделаю всё, что ты захочешь.
И они обменялись последними благословениями. – Лодки! – закричал Иоав, разглядывая цепь тюков. – У вас нет лодок? Не будут же эти люди передавать царя из рук в руки, словно тюк с бельем!
Но наконец, подошла лодка, и Давид занял в ней место со своими пятью женами, детьми и Кимгамом. Последние люди из каравана и последние животные переходили реку, когда Давид вошел в ворота Иерусалима.
Оглушительные крики встретили его там. Люди словно сошли с ума: они забыли, в чем они клялись накануне. Он снова устроился в своем дворце, а женщины с шумом заняли свои прежние апартаменты, наложницы, встревоженные возвращением царя, которому они изменили на ложе с его собственным сыном, ожидали решения своей участи. Поспешные прихорашивания, ругань, затрещины, плач, разоблачения, люди двух сторон, встретившиеся с угрозой жизни и упрекающие друг друга в измене, счеты, отказы – этот гам вызывал головокружение. На улицах раздавались звуки труб и тамбуринов, торговцы продавали даже воду, потому что запасы пива и вина были опустошены.
Единственными, кто не участвовал в веселье, были наложницы, с которыми Авессалом спал на крыше дворца, на виду у всех. Давид запер изменниц в их собственных комнатах, Эфраим должен был им сообщить торжественно, что царь больше не нанесет визит ни одной из них. Царская казна будет оплачивать их расходы, но у них никогда не будет больше ночи с царём. Они раскричались. Они только жертвы. Жертвенные агнцы! Они заплатили за царя! Так–то он их наградил? Но Давид не уступил: они были осквернены. Осквернены? – возражали они. Но ведь это собственный сын царя осквернил их! Разве царь сравнит собственного сына с необрезанным? Ничего не поделаешь. Вот так десять молодых женщин в расцвете лет отныне были вынуждены блюсти вечное целомудрие.