– О боги! Что произошло?! – выкрикнула она, отпрянув от двери и глядя выпученными глазами на пришлого Демитора. Его походная одежда была вся измазана в крови, лицо исцарапано. Больше всего пострадал левый глаз, его царевич перебинтовал, оторвав полоску ткани от края своей рубахи.
– Людмила, приведи лекаря в покои царевича, – спокойно распорядился Берендей, пристально глядя на сына. Людмила, словно испуганная лань, бросилась вниз по крутым ступенькам. Сын и отец остались наедине.
Превозмогая боль, Демитор выпрямился по струнке и доложил: – Я выполнил поручение, отец.
Берендей подошёл к сыну и, придерживая его за плечо, повёл в покои.
— Я не сомневался в тебе, мой мальчик, — довольно улыбнулся царь. Демитор лишь ухмыльнулся.
– Ну да. Для правления годен Ратибор, Иван как память о матушке, а я, Демитор, только для расправы, – мысленно проворчал царевич. Хоть Демитор и не сказал это вслух, его недовольство не осталось незамеченным отцом.
– Я поручил это тебе, потому что у тебя такой же склад ума, как и у меня. Из Ратибора получится благородный, мудрый царь. Но он не удержится на троне, если будет ограничивать себя мнимыми условиями. Ты это прекрасно знаешь, иногда стоит принести в жертву одну жизнь ради спокойствия тысячи других.
Демитор внимательно посмотрел на отца. Мудрый и справедливый для всех, он не мог, а может, не хотел распределять свою отеческую любовь всем своим сыновьям поровну. Ратибор являлся его первенцем, его наследником. Практически с пелёнок Ратибором занимался отец, не чураясь мыть и переодевать малыша. Иван стал отрадой для угасающей матери. Даже на смертном одре она желала видеть лишь Ивана, свой лучик солнца, так она называла своего последыша. Демитор же до пяти лет рос как сорная трава на лугу. Няньки лишь следили, чтобы царевич был ухоженным и сытым, а родительскую заботу ему приходилось выканючивать капризами. Когда немного подрос, мальчуган начал проказничать, пытаясь заполучить хоть каплю родительского внимания.
Демитор возмужал, забылись детские обиды, а желание получить одобрение со стороны отца стало острее. Ради этих слов он был готов убить несколько десятков девок.
Когда в палату вошёл лекарь, царь покинул сына, даже не попрощавшись.
***
Берендей вновь спускался по крутой лестнице вниз, сырой и холодный подвальный воздух зябко хватал за плечи, лез под рубаху. В этот раз он отправил стражу наверх, оставшись с узником наедине.
– Решил тебя расстроить, Кощей, на днях трагически скончалась Марья, дочь Моревны. Насколько я помню, только кровь Моревны могла тебя освободить. Какая печаль, теперь твои цепи нерушимы! – с издёвкой промолвил царь, имитируя интонацию пленника из их прошлого разговора. Ответа не последовало. Берендей всмотрелся в маленькое окошко темницы, но закованный в цепи человеческий силуэт казался неподвижным.
– Да, странные нынче времена пошли. Вроде как белый всадник сразил предводителя зла, а невинных девушек душат прямо среди бела дня. Как так-то, защитник люда простого? – голос пленника звучал хриплым, но в нём не чувствовалось ни нотки отчаяния.
Берендей, прикусив губу, подошёл к двери и осмотрел старую замочную скважину. Он колебался лишь мгновение, затем ключ легко повернулся, открыв дверь, которую не тревожили уже двадцать лет. С рождением сыновей Берендей оставил попытки уничтожить ненавистного врага.
В темнице царила кромешная тьма, единственным источником света являлся факел в коридоре. Запах сырой, давно сгнившей соломы и немытого тела ударил в нос.
Царь поморщился от зловония, но всё же подошёл к узнику. Опознать в рваных грязных лохмотьях хоть какое-то подобие одежды не хватало воображения. Бледное лицо юноши белым пятном маячило в полумраке подземелья. Под глазами пленника залегли тёмные круги, губы потрескались а щёки впали. От былой красоты Кощея не осталось ничего. Тени от мерцающего факела делали его лицо ещё более пугающим. Цепи, как змеи, обвивали худое тело, серебристые звенья едва светились в темноте.
Царь с ужасом заметил, что после смерти Моревны цепи стали тускнеть, но они держались на жизненной силе пленника. Чем больше он пытался их разрушить, тем крепче становились оковы. Видимо, Кощей понял это с первого дня своего заточения.