— Не обращайте на меня внимания.
Она посмотрела на него, улыбнулась детской заговорщицкой улыбкой и возобновила колебательные движения, глаза ее все время были устремлены на него, как бы говоря, что все очень хорошо. Он слегка коснулся ее.
— Это плохая привычка, я знаю, — сказала она с виноватой улыбкой провинившегося ребенка, — но я никак не могу убедить себя в этом.
— Как будто черт толкает, ага? — сказал он вежливо, продолжая улыбаться.
— Это приободряет меня. Когда я впадаю в уныние, только это и приободряет меня.
Он чувствовал под ладонью колеблющиеся движения ее ягодиц.
— А с мужчинами?
— Тоже ничего, — сказала она неопределенно, — но все мальчики, с которыми я была, ничего не делали, чтобы доставить мне наслаждение.
Это было за две недели до того, как Джим Кэй сказал, что ему надо съездить в Нью-Йорк; пока его не будет, она может оставаться в квартире; когда он вернется, он точно не знал. Первые несколько дней после его отъезда она делала определенные усилия, чтобы встать, поправить постель, сходить за покупками — он оставил ей сто долларов до тех пор, пока она не найдет работу, — и просматривала в газетах объявления о найме. Она отметила несколько мест, но особенно заинтересовалась одним объявлением — о работе продавщицей; однако мысль об ограничении ее личной свободы, о правилах и распорядке, которыми она должна будет руководствоваться даже при выборе одежды и в подборе слов, так подавила ее, что она не стала никуда звонить и ничего узнавать, как собиралась сначала. Уж лучше снова идти в платные танцорки, чем работать продавщицей. Она запросила несколько местных агентств, сообщавших о "хорошо оплачиваемой работе в кино для привлекательных особ женского пола от 16 до 29 лет", но ни один ответ ее не удовлетворил: работы эти оплачивались по разному, от пятнадцати до ста долларов — в зависимости от наличия "специального обучения", и потом, нужно было регистрироваться и ждать. Она присмотрела работу официантки после того, как прочитала статью о девушке, которая обслуживала прилавок с ланчами в голливудской аптеке и была обнаружена там агентом по розыску талантов. Но когда Джанет добралась до этой аптеки, то увидела там очередь уже ожидающих девушек. Поговорив с ними, она узнала, что они месяцами ищут здесь работу, но вакансии бывают весьма редко.
После недели с лишним поисков работы она стала оставаться в постели до полудня, а иногда не вылезала из нее и весь день. Она просто не видела, для чего ей вставать. Ничего хорошего не может с ней случиться, даже если она встанет, так что лучше просто лежать и нежиться в постели, пока не надоест. Она выпивала несчетное количество чашек кофе и курила одну сигарету за другой, радио не выключалось целый лень, и иногда она принималась танцевать перед зеркалом гардероба и легко возбуждалась от созерцания своего тела, после этого она приступала к тому занятию, которое было ее единственным средством от приступов депрессии. Временно это отгоняло темные образы, которых она не понимала. Но почему ей так плохо иногда? А иной раз так высоко, безумно высоко?.. Когда приходили плохие мысли, она старалась избавиться от них, думая о чем-то хорошем, вспоминая что-нибудь приятное из того, что когда-то случалось с ней, о чем-то еще более прекрасном, что может случиться с ней в будущем, но это не всегда помогало.
Джим Кэй нанял "паккард", оплатив его до конца месяца, и он сказал ей, что до конца месяца она может им пользоваться. Она предпринимала долгие прогулки. Один раз после полудня, проезжая вдоль холмов Голливуда, она увидела лесной пожар. Стоял жаркий июльский день, и на расстоянии дым пожара выглядел фантастическим, прекрасной формы облаком. Оно поднималось огромным многоцветным плюмажем. Ее потянуло туда. В закрытом авто было очень жарко, но когда она приблизилась к пожару, случилось нечто странное: ей внезапно стало холодно, она почувствовала легкий озноб; она въехала в огромную, длиною в милю тень над дорогой и прилегающими холмами. Когда она приблизилась к центру пожара, где дым был плотнее, ей стало еще холодней: солнечный свет, что проникал сквозь завесу, был искажен, будто он проходил сквозь призму, где все цвета радуги, составляющие его, разделились, делая все вокруг странным и нереальным, как в тех неестественных, раскрашенных фильмах. Она еще не видела самого пламени, но когда она сделала несколько крутых поворотов, у подножия лесистого склона она увидела пламя и остановилось. Примерно в полумиле от дороги сердитые, красные, ревущие языки пламени, взвихриваясь выше самых высоких деревьев, прорывались все дальше. Несколько машин тоже остановилось, и люди зачарованно смотрели на это зрелище. Джанет решила выйти из машины. Когда она выходила, то заметила, что машины одна за другой уезжают; языки пламени приближались к дороге, так что стало не до того, чтобы любоваться огнем.
— На вашем месте я бы не стал здесь торчать так долго, — окликнул ее один из водителей, перед тем как уехать.
Игнорируя этот совет, она медленно двинулась к краю дороги. Ее била дрожь, отчасти из-за резкого понижения температуры, отчасти от глубокого чувства страха. Холодные языки пламени — она не чувствовала исходящего от них жара — прыгали в ее сторону, а она стояла, пристально всматриваясь в них, как под гипнозом, как ребенок, заигравшийся с огнем. Она знала, что надо вернуться в машину и уехать отсюда поскорей. Почему она этого не делала? Она же может попасть в ловушку этих языков пламени, стремящихся к дороге в нескольких местах. Ока представила, как пытается убежать от огня, становящегося все выше и огромной стеной надвигающегося на нее. Наконец она почувствовала на своем лице жар, исходивший от пламени, и увидела, что небольшие заросли кустарника в нескольких ярдах от нее начали тлеть от искр и горящих углей, рассеиваемых пламенем при порывах ветра. Она услышала полицейскую сирену, и это вывело ее из гипнотического состояния; полицейский спрыгнул с мотоцикла, подбежал и, грубо схватив ее, затолкал в машину.
— Следуйте за мной, — крикнул он, стараясь перекричать рев пламени.
Сирена стонала, и когда они тронулись с места, огонь в двух местах достиг дороги; страх теперь оставил ее, на его место явилась огромная, непонятная радость. Мотоцикл копа сопровождал ее до самого города, и сирена его вопила, пока они ехали, не переставая; она чувствовала себя замечательно, будто праздновала прибытие, получив ключи от города.
В этот вечер она пошла смотреть звездную картину Ричарда Бартелмесса, ее любимого — после Джеймса Нельсона — актера. Она не любила Валентино, он ей страшно не нравился, хотя умом она понимала, что он великий актер, владеющий адским динамизмом; но она предпочитала более мягкий, созерцательный тип мужчины. Ей нравились мужчины стойкие и мускулистые, но не грубые. Грубость, решительные приемы и подходы не трогали ее вовсе. Но мужчину вроде Нельсона, с этой грустной задумчивостью, насмешливым выражением глаз, бархатистым голосом и полной уверенностью в себе, она находила весьма привлекательным.
Выйдя после фильма, какое-то время она стояла среди шумной, возбужденной толпы, ожидающей выхода знаменитостей с премьеры, проходившей в соседнем кинотеатре. Когда "звезды" начали выходить, копы сильными руками и движениями локтей прокладывали им путь сквозь толпу; Джанет оттиснули назад, огромный мужчина перед ней давил на нее, она давила на того, кто стоял сзади, и с того места, куда ее вдавили, она ничего не видела, кроме верхушек мужских шляп и султанчиков из перьев, покачивающихся над маленькими дамскими шапочками.
Глава восьмая
Уже несколько месяцев она чувствовала, что хорошо бы повидаться с отцом. Долгое время между ними существовала некоторая неловкость, дающая себя знать всякий раз, как они встречались; она не хотела видеть его, пока работала в "Палм-рум", потому что не умела лгать, а если бы сказала ему, где она работает, то заранее знала, что будет; этот его взгляд — почти удовлетворенный — говорил бы, что она оправдала его наихудшие предчувствия. Взгляд говорил бы, что она встала на тот путь, на котором ее ждет окончательное падение; у нее не было ни желания, ни сил доказывать ему обратное. Нет, не отцовской ярости она боялась, это бы еще ничего, если бы он кричал и разыгрывал роль жестокого отца, требующего, чтобы дочь изменила образ жизни. Но она знала, ничего подобного быть не может, это совсем не в его характере; он будет просто смотреть на нее понимающе этими своими разглядывающими серыми глазами, пропуская сквозь пальцы пряди серебристых волос и стоически принимая все как неизбежность. Эта манера смотреть, когда она говорила о себе, вгоняла ее в тупик, заставляя поверить, что все Действительно предрешено, что никто ничего не может изменить, — все и должно так быть и будет так на долгие времена. Он не говорил ничего конкретного, но она легко читала на его лице все, что он думает. И все же, все же она хотела повидаться с ним. Она хранила счастливые воспоминания, связанные с ним, воспоминания о тех временах, когда все между ними было прекрасно, — и самое прекрасное в те дни было то, что она ничего не предпринимала, не посоветовавшись с ним и не получив его дозволения на каждый шаг и поступок. Как ни странно, она еще лелеяла надежду, что такое может повториться опять. Каждый раз, как она шла повидаться с отцом, она надеялась, что его отношение к ней переменится, что ее злодеяния — каковы бы они ни были — за давностью лет будут преданы забвению.