— В ожидании будущих заработков, м-р О'Дей.
Только теперь Хесслен подавил свой смех.
— Ну, будь я проклят! — воскликнул он. — Ну, будь я проклят! Сопливый щенок двадцати четырех — двадцати трех лет, зарабатывающий сто долларов в неделю, увольняет одного из лучших режиссеров страны, который получает семь тысяч в неделю, и запускает в производство программу на три миллиона долларов! Он командует сотрудниками студии, которые вдвое старше его, получают в десять-двадцать раз больше, они в десять раз опытнее, и этот нахальный щенок, проучившийся только несколько месяцев в школе стенографии, командует ими! И они это принимают! Всей группой принимают от такого щенка! Какой вывод вы сделаете из этого, джентльмены?
Хесслен быстро переводил взгляд с Джуда на О'Дея, которые выглядели растерянными, не понимая, как они должны ответить.
— Я скажу вам, какой я сделал вывод, джентльмены. Либо моей студией руководит группа шутов и идиотов, либо этот нахальный щенок прирожденный гений. Вот такой я делаю вывод, джентльмены. А так как я не хочу думать о себе плохо, что мог назначить группу шутов и идиотов руководить моей студией, я вынужден признать второе мое предположение, хотя все во мне противится этому. Джуд, вы можете возвращаться в Нью-Йорк, я не собираюсь возбуждать уголовное дело. М-р О'Дей, сожалею, что потревожил вас, теперь нам не нужна ваша помощь. Александр, пользуясь вашим влиянием, вы не могли бы в ближайшее время присмотреть для меня кабинет, учитывая, что мой собственный, кажется, занят.
— Я сделаю это, м-р Хесслен. И… м-р Хесслен. Вопрос о моем жалованье.
— Я полагаю, вы заслужили повышение. Как, по-вашему, сколько вы стоите?
— Я стою дорого, но для начала я должен получать пятьсот долларов в неделю.
Глава пятнадцатая
В середине двадцатых годов в Голливуде и его окрестностях было несколько странных домов: копии французских дворцов, колониальных особняков, английских замков, испанских гасиенд, коттеджей в стиле Новой Англии, итальянских вилл, ранчо Аризоны… Словом, это был апофеоз имитации экзотической архитектуры разных стран и эпох. Были там и другие здания, архитектуру которых можно назвать голливудско-фантасмагорической. Внутри этих домов можно было обнаружить водопады, а ванные комнаты напоминали оранжерею ботанического сада. Одна кинозвезда недавно купила за двести тысяч долларов кровать из резного дуба и черного дерева, инкрустированную золотом. Были дома, лишенные геометрических очертаний, с украшениями, похожими на живую природу: с чугунным литьем в виде усиков плюща, садовыми фонарями в виде растений, причудливо резными камнями… У другой кинозвезды над плавательным бассейном возвышалась личная часовня, купол которой был покрыт снегом из резного камня, словно бросавшего вызов солнцу — ну-ка, попробуй растопить его! Башни и башенки, купола и зубчатые стены, параболические кровли и арочные подъезды этих домов были достопримечательностями. У экскурсантов все это ассоциировалось с безумной эксцентричностью и безрассудной экстравагантностью голливудских знаменитостей. Впрочем, именно это и требовалось от кинозвезд.
Дом, который снял Александр, по этим стандартам был довольно скромным. Он любил его за то, что из всех жилых комнат виден океан, а каменные ступени вели вниз через скалы к маленькой частной пристани. Тут, в полном одиночестве, он мог нырять и плавать в крошечной бухточке, которая была ненамного больше плавательных бассейнов Голливуда.
Он впервые жил за пределами большого города и обнаружил, что деревья за окнами, редкостные цветы, вьющиеся вокруг террасы и по стенам дома, непрерывно изумляют и радуют его. Он был покорен океаном — таким неведомым, глубоким и холодным, утешающим своей безмерностью. Временами ночь благоухала так, словно все парфюмеры мира собрали здесь редкостные ароматы духов, а временами воздух наполнялся сильным, резким запахом океана.
«Дорогой Пауль, Ваша телеграмма с поздравлениями значит для меня больше, чем я могу выразить словами. В последние месяцы, хоть я и не писал, но много думал о Вас, о времени, проведенном с Вами в Нью-Йорке, о наших долгих беседах, которые для меня так много значили. Я давно хотел написать Вам, но как-то не решался. Я не знаю, одобряете ли Вы меня и надо ли мне в письме к Вам оправдываться или, напротив, выдержать тональность хвастливого триумфатора. Я сам еще не уверен, каким оно должно быть, это письмо, но Ваша телеграмма прибавила мне смелости и надежды, что Вы все еще на моей стороне, хотя, возможно, и не полностью меня одобряете.
Во-первых, позвольте мне сказать, что не все, о чем Вы прочли в газетах, правда. В деле со Стаупитцем с моей стороны не было злобы. Я все еще считаю его великим режиссером и восхищаюсь им как художником. Я и сейчас уверен, что "Ночь во время праздника" — это фильм, который с художественной точки зрения должен был принадлежать Стаупитцу, если бы ему дали его закончить так, как он хотел, и тогда, когда он хотел. Я часто думаю об этом. Какая ирония, что я должен был достигнуть своего нынешнего положения за счет человека, которым я так восхищался и о работе которого мы с Вами говорили часами. Но то, что я сделал, было неизбежным. Если Вы захотите выслушать меня, то я смогу объяснить Вам кое-что лично.
Прежде чем так поступить со Стаупитцем, я много думал об одном нашем разговоре как-то ночью в Нью-Йорке, вызванном статьей Стефана Рейли. Я был крайне поражен тем, что Вы тогда сказали, передавая мне содержание его статьи, что тот, кто думает так, как мы, всегда потерпит поражение от Вилли Сейермана, потому что нас всегда мучают угрызения совести, чего они — Сейерманы — лишены. Я, кажется, помню, что Вы считали нас слишком трусливыми, слишком наивными, слишком неопытными и что из-за этого в конце концов Вилли Сейерман взял верх и все-таки нам пришлось уступить, потому что вся власть была у них. А все мы, отказавшись участвовать в коммерции, отказавшись бороться, сами себя лишили права сказать, к-а-к коммерция должна диктовать искусству. Мы согласились, кажется, что диктат коммерции в искусстве будет возрастать, потому что искусство стало теперь достоянием средств массовой информации, а это либо политика, либо бизнес. И, насколько я помню, мы согласились, что, учитывая эти обстоятельства, единственный благоразумный курс для таких, как мы, попытаться ухватить рычаги власти.
Теперь я понимаю, что, когда мы вели эти беседы, вы рассуждали диалектически, в том смысле, что выдвигали идею, чтобы проверить ее на прочность. Вроде бы мы не пришли тогда к определенному выводу о ценности этого конкретного аргумента. И вот я принял ваш аргумент и сделал дальнейший шаг, воплотил его в действие. Это все, что я могу сказать в оправдание моего поступка.
Абстрактно можно бесконечно рассуждать о его целесообразности и о том, выдержала теория испытание или нет. Может быть, "если начинаешь плясать под дудку дьявола, то начинаешь ему принадлежать". Это еще предстоит узнать. Меня заставила так поступить внутренняя убежденность, что я знаю, как надо делать кинофильмы, и могу заставить всех поступать по-моему. И лучше чтобы выпуском картин управляли такие, как мы с Талбергом, чем оставить это на Луиса Б.Мейера или Вилли Сейермана. Надеюсь, Вы поймете, что это не покаяние и не бравада.
Мне очень не хватает вас, Пауль, Вашей проницательности, Вашего понимания, Вашей широты и тонкого проникновения во все. Мне не хватает Ваших знаний, которые обширнее и глубже моих, Ваших советов, помощи и дружбы. Как было бы хорошо, если бы я смог уговорить Вас приехать сюда! Мое самое сокровенное желание — чтобы Вы работали на этой студии, скажем, в качестве литературного редактора, или как писатель в штате студии, или в любой другой должности, которая может Вам подойти. Я на самом деле разбился бы в лепешку, чтобы увидеть вас здесь, и мы могли бы великолепно проводить время. Правда, это чудесное место. Климат здесь сказочный — я купаюсь в океане даже в феврале. А если Вы захотите покататься на лыжах, то в нескольких часах езды отсюда, в горах, есть снег. Что касается девочек, то их здесь даже слишком много. Станете избалованным. Скорее приезжайте сюда.
Группа, ожидавшая в просмотровом зале прогона чернового монтажа "Жизни богача на широкую ногу", состояла из режиссера фильма Дэвида Уоттертона, контролера Сэма Фроуба, Сола Джессепа, распределителя ролей Мо Перльмана и руководителя отдела рекламы Пита Фентона, который только что кончил рассказывать анекдот про Александра Сондорфа. Клубы табачного дыма заполняли маленькую и довольно убогую комнату, а какова была степень нервного напряжения, можно было судить по хриплым смешкам, которые проскакивали то там то тут, как электрические разряды в тяжелый предгрозовой день. Александр вошел в просмотровый зал в сопровождении Лорны Дрисколл, блондинки лет пятидесяти с решительным выражением лица.