Александр тоже очень много времени уделял интервью. Он был очень сердечен и гостеприимен, но не слишком коммуникабелен с журналистами. Он уклончиво отвечал на их вопросы, касавшиеся его лично, и не позволял им быть настойчивыми. Он не подтверждал и не опровергал ни одну из многих версий о том, как ему удалось взять под контроль студию Хесслена, он ничего не рассказывал о своей личной жизни и уклонялся от вопросов о девушках, неопределенно улыбался шуткам, когда обыгрывалось, что он "маменькин сынок". Но когда речь заходила о киноиндустрии, он разговаривал решительно, а о "Жизни богача на широкую ногу" — с чуть сдержанным энтузиазмом. Очень немногим журналистам, бравшим у него интервью, удавалось заполнить блокноты сенсационными цитатами, но большинству он в конце концов нравился. Журналистки обожали его и большую часть газетной полосы посвящали описанию его привлекательной внешности, сочетанию крайней молодости с решительностью, его прекрасным манерам, его трогательным "скромным" уходам от вопросов о девушках. Александр уже знал, как заставить "скромность" служить своим целям. С более серьезными интервьюерами он свободно рассуждал о конфликтах между искусством и бизнесом в кинематографии, отдавая должное гению Вальтера Стаупитца, но добавляя, "что если человек гений — не означает, что он всегда прав". Александр позировал фотографам, а поскольку на большинстве фотографий была видна шикарная обстановка, то в большинстве газетных заголовков обыгрывалась в различных вариантах «"Жизнь богача на широкую ногу" — Александр Сондорф»! Вскоре в Соединенных Штатах "жизнь на широкую ногу" стало ходячим выражением. Когда мальчик хотел пригласить девочку на угол в аптеку, чтобы выпить молочный коктейль, он говорил: "Пойдем со мной, будем жить на широкую ногу". А когда провинциальный щеголь вывозил девушку в большой город, люди говорили: "Смотрите, он приучит ее к жизни богача на широкую ногу". И врачи, предостерегая бизнесменов от излишеств и призывая их к более умеренной жизни, говорили: "Чуть-чуть многовато жизни богача на широкую ногу". Эта фраза бытовала не только в беседах, но и в иных сферах. Коул Портер включил эту фразу в одну из своих песен, социологи использовали ее иронически, сатирики — сатирически, моралисты и реформаторы громили ее с трибун и кафедр, придавая ей презрительный, уничижительный оттенок. В середине 20-х годов это была одна из фраз, что у всех на устах. Еще до премьеры оправдалось предсказание Александра, что "Жизнь богача на широкую ногу" будет знаменитый фильм.
В день премьеры Александру позвонила девушка и сказала, что обращается к нему по поручению м-ра Кейба. М-р Кейб благодарит за билеты на премьеру, но, к сожалению, вряд ли выйдет из дому и не сможет их использовать. Девушка поинтересовалась, не будет ли м-р Сондорф возражать, если один из этих билетов она возьмет себе, ей очень хочется посмотреть этот фильм.
— Нет, конечно, не буду возражать, — сказал Александр.
— В таком случае, — продолжала она, — не могу ли я попросить вас еще об одной любезности. Так как уже поздно и я не смогу ни с кем сговориться, не согласитесь ли вы заехать за мной?
Александр сказал, что не уверен, сможет ли он это сделать, у него еще куча забот. А если сможет, то куда именно?
— На квартиру, — сказала она.
— На какую квартиру?
— Квартиру моего дедушки, вы здесь уже были однажды.
К восьми часам вечера толпы народа, собравшиеся на улице, стали неуправляемыми. Они смели заграждения на перекрестке Седьмой авеню и Сорок девятой стрит и хлынули, оттеснив шествие мормонов. Вереницы машин: "минервы", "пирс-аррон", "линкольны", такси, "роллс-ройсы" рывками ползли сквозь слякоть и дождь. Кое-кто, доехав до пробки, теряли терпение и вылезали из машин, а их шоферы и лакеи, держа зонтики, прокладывали путь к навесу у входа в "Театр Сейермана". Периодически в толпе раздавался рев, людям казалось, что они увидели кого-то из знаменитостей: "Это Чарли… Чарли… Чарли-и-и! Это Глория Свенсон, это Глория… О, это Глория! О!.. Глория!.. Гей, Глория!"
Мокрые лица без стеснения прижимались к стеклам автомобилей, пристально вглядывались внутрь в надежде увидеть знаменитостей. Прожектора, направленные в толпу, высвечивали отдельные группы, обдавая их теплом, а кинохроникеры снимали возбужденные лица в различных ракурсах, прежде чем подъедут знаменитости и они запечатлеют их на пленку.
Люди пробивались ко входу сквозь снопы слепящего света, их фигуры казались сплющенными, а черты лица стертыми. Если им и удавалось увернуться от светового потока, то облегчение было минутным.
Внутри, в битком набитом вестибюле, воздух был спертый с примесью запаха от магниевых вспышек фотографов. У тех, кто попал в вестибюль, вырывался вздох облегчения, — "уфф" слышалось то здесь, то там: они стряхивали с пальто капли дождя, сбивали налипшую слякоть с обуви и разглядывали друг друга. Женщины смотрелись в ручные зеркальца, проверяя, не помялась ли у них прическа и в порядке ли грим на лице. Тут, в толпе, все было перемешано: пальто, меха, манто, форменные фуражки и складные цилиндры… В круглом фойе с двенадцатью мраморными колоннами была уже другая картина: голые плечи и веера из страусовых перьев, изящные золотые туфельки с каблучками из искусственного хрусталя, лаковые туфли, излучавшие сияние: словно по волшебству все преобразилось, и магическая непроницаемая стена оградила людей от непогоды и стужи.
Под громадной хрустальной люстрой, на овальном ковре с золотым вензелем "СТ" в центре, с цветочным узором, в середине которого красными и белыми гвоздиками было выложено имя СЕЙЕРМАН, стоял Вилли — во фраке, окруженный родственниками: с одной стороны — жена и две дочери, с другой — два брата и шурин. Глядя на входящих гостей через пенсне, Вилли излучал сияние. Каждый раз, когда ему представляли знаменитость (его персонал заранее получил строгие и четкие инструкции, кого представлять, а кого — нет), он позировал перед фотографами, принимая вид хозяина, приветствующего самых привилегированных гостей радостно и сердечно, причем делал это не столько для гостей, сколько для фотографов, широко улыбаясь при каждой вспышке. Он энергично тряс руку Гарольду Ллойду, обнимал и целовал Глорию Свенсон, и ее муж, маркиз де ля Фалэз де ля Кудресте снисходительно взирал на это.
Отто Кан удостоилась формального рукопожатия, техасская Гюинан не была представлена, но, проходя мимо, она послала Вилли воздушный поцелуй, который был экстравагантно ей возвращен. Майора Джимми Уолкера Вилли похлопал по плечу и стиснул обеими руками его руку.
К восьми пятнадцати, за пять минут до начала программы, появился Александр с компанией, которая состояла из Адольфа Менджау, Дэвида Уоттертона, его жены Деборы, Пауля и Сьюзен Кейб. Увидев, что они прибыли, Вилли погнал все свое семейство вперед, как театральный премьер приглашает всю труппу к рампе при финальном вызове на сцену. Он схватил Александра за голову с грубоватой родительской гордостью и вопрошал риторически:
— Кто открыл этого маленького гения? Я! Кто увидел, что талант сияет в нем божественным огнем, когда мальчик едва начал бриться? Я!
Александр представил свою компанию; когда он дошел по Сьюзен Кейб, Вилли просиял и сказал:
— Я очень рад встрече с вами. Однажды я имел честь делать бизнес с вашим дедушкой. Теперь позаботьтесь хорошенько о ней, Александр. Она прекрасная девушка. До чего же вы везучий! Вы потом присоединитесь к нам?
— Конечно, Вилли, — сказал Александр, — конечно. И он повел свою компанию дальше, поднимаясь по мраморной лестнице и показывая им комнату магараджи. Оттуда все хорошо было видно, и они рассматривали гостей, большой купол, украшенный по окружности горельефом, где были изображены возницы и колесницы, а рог изобилия чередовался с лирами, удивлялись размеру главной люстры и комментировали пристрастие к позолоте, которой было покрыто все, что только можно. Они останавливались, проходя по галерее бельэтажа, наклонялись и смотрели через мраморную балюстраду на огромное, сверкающее фойе, не уступающее по размеру Государственному бальному залу. Они то любовались, то негодовали, бросая взгляды на статуи и бюсты, стоявшие в нишах у входа в ложи.
Наконец, в восемь сорок пять все 4174 красных плюшевых сиденья с вензелями "СТ" на спинках были заняты, — верхнее освещение погасло. Сначала кинохроника показала процесс возникновения "Театра Сейермана" из развалин до его настоящего великолепия, — охи, ахи и кое-где аплодисменты. Потом снова темнота, да такая, что многие подумали — "перегорели пробки". И вдруг, тонкий луч света прорезал темноту и высветил пухлую физиономию Вилли Сейермана на сцене.