— Ну, да… Кажется, я говорил что-то подобное, и я все еще думаю, что художники брезгуют применением силы, но, видите ли, что я имею против вас (говоря это, он улыбнулся)… Я не считаю вас художником и поэтому возражал против того, что вы получили похвалу за "Жизнь богача на широкую ногу".
— Я согласен насчет афиши, — сказал Александр, — и вы могли заметить, что я это исправил.
— Когда я в последний раз проходил мимо, — сказал Рейли, — ваше имя все еще было написано сверху, в два раза крупнее, чем Менджау и в три раза крупнее, чем Сталь.
— Потому что это мой фильм. Я знаю, что вам трудно это принять, учитывая, что кто-то другой писал и кто-то другой режиссировал, а я даже не изменил сценария. Но я делал все эти вещи, только по-другому. Я принимал все важные решения, влиявшие на эти вещи. К примеру, Вилли Рэндольф Херст, может быть, не садился за пишущую машинку сам и не набирал свои передовицы, но это были его газеты.
— Я вижу, вы не очень скромны в выборе людей, с которыми сравниваете себя, — сказал, улыбаясь, Рейли. — Я работал в газете Херста и могу вас уверить, что никогда не выражал точку зрения Херста.
— Может быть, сознательно вы этого не делали, но уверяю вас, что он взял вас потому, что знал — в каких-то областях вы говорили то, что он ждал от вас, где вы в чем-то должны совпадать. Ограничивая вашу деятельность этими областями, он фактически давал вам возможность выразить его точку зрения. Когда он охотился за трестами и рэкетирами большого бизнеса, его устраивало, что вы разгребаете для него грязь. Но не думаете же вы, что он захотел бы дать вам написать статью против войны на Кубе, на которой осталось его сердце?
— Я должен сдаться, — ответил Рейли.
— Когда я говорю, что это моя картина, это не означает, что я неизбежно должен заставить людей принять мою точку зрения, это означает, что я соберу людей вместе таким образом, чтобы они дали мне результат, который мне нужен.
— Вы думаете, что такие поступки с применением определенных решений и силы делают вас художником?
— Я не знаю, что из меня вышло. Директор фабрики? Главный крутильщик рукоятки сосисочной машины — как прозвал меня Стаупитц? Продюсер? Для этого нет подходящего названия. Потому что то, что делаю я, невозможно выразить одним словом, — это не то, что делают Сейерман, или Зукор, или Гриффитс, или Де Милле. Что у меня есть — так это инстинкт, который подсказывает мне: "это возможно сделать". Когда я был мальчишкой, я считал, что все невозможно, все мне казалось слишком трудным: учить уроки, становиться старше, поцеловать девушку. А потом я сделал открытие, что все возможно. Когда я это осознал, я обязан был это "возможное" осуществить. Представьте себе парня, который знает, что часы сделать возможно, естественно, он захочет сделать часы или по крайней мере иметь сделанные часы. Может быть, я действительно не знаю, как их сделать, то есть как сделать детали, как их собрать, как заставить их работать. Мой вклад состоит в том, что я знаю — часы сделать можно, что они будут другими, будут отличаться от песочных или солнечных часов. Так вот, во мне есть этот инстинкт, а другие люди должны все осуществить на практике — они должны делать фильмы. Когда вы посетовали, что я изменил концовку романа, вы посетовали на то, что часы эти не песочные. Вам, может быть, трудно это принять, но я действительно считаю, что для кинофильма моя концовка лучше, чем у Сталя. Я считаю, что она тоньше, кинематографичнее, больше отвечает характерам. Я считаю, что в картине суицид выглядел бы мелодраматичным и фальшивым.
— А исправление мальчика?
Александр улыбнулся.
— В книге он испортился, в фильме — исправился. Все могло случиться. М-р Сталь, очевидно, пессимистичнее меня. Но почему бы нам не дать этому щенку преимущество — сомневаться.
Рейли засмеялся.
— Вы хотите меня убедить, м-р Сондорф, что в выборе концовки вы нимало не руководствовались соображениями о кассовом сборе?
— Я руководствовался тем, — сказал Александр, — что так могло случиться. — И он улыбнулся: — Естественно, я предполагал, что моя концовка — это то, что хотят увидеть миллионы зрителей, покупающих билеты на фильм.
В течение последующих недель Стефан Рейли сидел на всех совещаниях у Александра, вникал в стиль руководства студией, ходил на просмотры черновых монтажей и почти готовых лент, ходил с Александром на съемочную площадку, ходил с ним ежедневно в военный магазин на ланч и даже оставался в кабинете, когда Александр говорил по телефону о личных делах. (Александр не хотел, чтобы у Рейли создалось впечатление, что он пытается скрыть какую-то часть своей жизни.) После одного из таких звонков Александр сказал:
— Знаете, в конце концов вы будете знать обо мне больше, чем я сам о себе знаю.
— Для меня загадка, — проронил Рейли, — почему вы так раскрываетесь перед посторонним человеком?
— Я не считаю вас посторонним, — сказал Александр, — я хотел вам рассказать кое о чем, но я не мог этого сделать вначале вашего приезда, потому что тогда это звучало бы так, будто я пытаюсь смягчить ваше критическое отношение ко мне, но сейчас, кажется, пришло время. Когда я был щенком, мой отец однажды взял меня на ланч в Холланд Хауз, и там были вы. Он указал мне на вас, как на журналиста, который разоблачил коррупцию в одном из городских муниципалитетов, и, помню, это произвело на меня огромное впечатление. Я был захвачен картиной, возникшей в моем воображении, что человек средствами слова может бороться с судоустройством, с копами и законодательными учреждениями и… победить! После этого я читал все, что вы написали, и я узнал вас, и прежде чем что-то сделать, я думал, какова будет ваша предполагаемая реакция.
Александр улыбнулся.
— Поэтому мне было больно, когда я прочитал вашу статью обо мне. Возможно, вы были единственным человеком, причинившим мне боль в то время. Потому что я чувствовал, что если я вас потерял, утратил ваше одобрение, то, значит, я в чем-то не прав.
Рейли смотрел сурово и не улыбался. Он сказал:
— Я не желаю, чтобы вы мне это говорили.
— Простите, — сказал Александр. — Может быть, я не должен был этого делать.
— Когда употребляют слово "журнализм", — сказал Рейли, — это значит слишком большое знание об изучаемом объекте либо субъекте.
— Забудьте о том что я сказал, — произнес Александр. — У вас не должно быть угрызений совести из-за ваших нападок на меня. Вспомните, что я выгнал с работы Стаупитца, а это был человек, которым я восхищался. Вы можете выбрать ту часть человека, которая вам нравится, или ту, которая не нравится, но когда наступает время действовать, вы не можете его наполовину выгнать или наполовину напасть на него в печати. Публикация ваших статей — это такое же действие, как увольнение, и я считал, что ваше отношение ко мне более сложное, чем вы можете выразить в журнале. Как ваше одобрение, так и ваше порицание ничего не стоили бы для меня, если бы я почувствовал, что это результат каких-то уловок, основанных на симпатии или антипатии…
Рейли кивнул и ничего не сказал. Александр не мог уже произнести, что он чувствовал.
Во время совещания, когда он подводил итоги, он иногда бросал беглый взгляд на Рейли, чтобы уловить его реакцию, но его глаза всегда были непроницаемы и ничего не выражали. Рейли никогда не рассказывал о себе. Если во время беседы возникала полемика, он мог выразить свое отношение несколькими словами, но если люди с ним не соглашались, то никогда не спорил. Он только улыбался одной из своих вымученных улыбок и переходил на другую тему. Он был так молчалив и ненавязчив большую часть времени и старался, насколько возможно, сделать незаметной свою гигантскую фигуру, царапая свои заметки на клочках бумаги и на использованных конвертах, что Александр временами даже мог забыть о его присутствии.
Совещание было созвано для обсуждения рукописи, над которой работали трое писателей под руководством Пауля. Как обычно, Рейли сидел в стороне от остальных, на кожаном диванчике. Александр говорил писателям о том, что он считает неправильным в рукописи.