— Александр Ку… — нетвёрдо произнёс Полуживец.
— Нет, я Макар, — сказал Макар. — Сирота, холост, аспирант биофака. На что есть соответствующий документ. И давайте без расспросов. У нас тут собственная служба безопасности — ей, если на то пошло, виднее. Я ведь, между прочим, и не Александр Куприянович. Ну, то есть, когда им представлялся, не был им — тоже маска. — Однако Макар был не склонен вдаваться в подробности. — Итак, к делу, мил человек, к делу. И Полуживец погрузился в дело, как в сказку, как в запой.
Следующие полтора года стали самым ярким, захватывающим, рискованным, рассыпающимся на несостыкуемые части и всё же складывающимся вновь временем его жизни, полным чёрных провалов и радужного света. Иван познал глубины моря и ветры небес, где лишь глыба вод и свистящий воздух были ему опорой. Он выскальзывал из рыбацких сетей, грыз землю, оглядывал пространство глазом на стебельке. Он сжимал клыками хрипящую добычу, висел вниз головой, укутавшись в перепончатые крылья, свирепел, когда разум его в гон заливала рубиновая пелена, хохотал в ответ на брошенное ему «гули-гули», пил дубовый сок и в ярости отбрасывал соперника от пенящегося источника огромными рогами. Мир разговаривал с ним языком звуков, жестов, запахов, цветов — Полуживец учился понимать. Сколько впечатлений и переживаний… Сколько животных страхов и тёмных, дремучих, превосходящих вместилища разума откровений… Он разрушался, он страдал, он приходил в себя и снова рвался в бой. Он погибал. Он боялся и преодолевал страх. Порой ему казалось, что он исчезает, порой — что зреет, наполняется, растёт. Любая страсть, став содержанием жизни, подтачивает человека, как поток — высокий берег, и чем поток крепче, тем разрушительней. Полуживца сносило, валило, наматывало на колёса… Всякий раз, поднявшись на вершину, он видел — там ничего нет. Он успокаивался, он срывался с петель…
Однажды в июне всё кончилось. Разом — будто жизнь резко обрезали по широкому краю. Но этого, кажется, никто не заметил. С Полуживцом по-прежнему здоровались соседи в Казачьем переулке, в его сторону стреляли глазками девицы, шиншилла брала из его руки корм. А как-то на Финляндском вокзале дорогу ему преградил раскрытыми объятьями белобрысый парень.
— Ёксель-моксель! Ванька! Привет, бродяга! Что не бритый? Чисто ёж!
Рядом, пристёгнутый к поводку, стоял рыжий риджбек.
— Э-э… — Иван смотрел то ли в шутливой растерянности, то ли испытывая муку узнавания.
— Ты что — с дуба на ёлку? — вытаращил глаза белобрысый. — Я — Саня. Таможня на Турухтанных. — Ах, да, — сказал Полуживец. — И пёс, гляжу, знакомый. Ну, мил человек, рассказывай, как у тебя дела.
Во дворе особнячка на 4-й роте третий день подряд, лишь ненадолго отлетая к ближайшей помойке, сидела на вершине клёна ворона. Третий день у парадной двери суетились люди в касках и бронежилетах — сегодня они выносили к служебному автобусу коробки и опутанные проводами приборы. Один боец, загрузив в салон коробку, встал рядом с шофёром, закурил.
— Главный у них — пацан совсем, — сказал. — С виду — рахитос заторканный. Такой о воду порежется. Но матёрый. Погремуха смешная — Сара. С хохотком. И как только с такой погремухой в папы вышел? Дела…
— Прыткий, — поддержал разговор шофёр. — Видать, семимесячным родился.
— Хоть матёрый, а не ушёл.
— Это который? Что под шиза косит?
— Ну да. Руками машет, скачет козлом и каркает: кра-кра. Ничего, приведут в чувство — и не таким мозги вправляли. Ворона думала по-русски: «Каюк. Хвост, стало быть, отбросили. Всё-таки тюрьма. Заперт… Забыть и видеть человечьи сны? Или — к Кузнечному? Когда-нибудь его потянет отобедать у таджика…»
МЕШОК СВЕТА
Смогу ли я всерьёз прельститься
Удобством тёплого гнезда,
Когда всю жизнь в глазах троится
Любви коварная звезда?!
Владимир Муханкин, серийный убийца
Письмо было заказное, с уведомлением о вручении. Отпустив почтальона, Никодимов вскрыл конверт и обнаружил в нём открытку с серебристым оттиском на лицевой стороне: «Евгению Услистому — 50». Печать открытки, и это бросалось в глаза, отличалась отменным качеством: не конторский цветной принтер — солидная полиграфия. Скромно и дорого. Фоном для оттиска служил вид Петергофского парка с шарообразными кустами вдоль дорожки и Большим дворцом в перспективе, что Никодимова озадачило — Женя Услистый был москвич. Впрочем, они не виделись лет десять — за это время можно успеть дважды составить состояние и дважды разориться, уйти с сектантами в тайгу и вернуться, поменять пол и пожалеть о случившемся, что уж говорить о том, чтобы, подхваченному свежим поветрием, перенестись из почерневшей Москвы в хрустальный СПб. Хотя некоторые слухи о состоянии дел Услистого окольными путями всё же доходили до Никодимова через неизменно более сведущих в этой области общих знакомых. Есть такое племя, вроде мушиного, — переносчики сведений. Его представители отличаются необычайной компетентностью по части новостей о текущих событиях незначительного масштаба. Сам Никодимов к этому племени не принадлежал, и именно поэтому, как хотелось ему думать, в нём по-прежнему оставалось место несовершенству — родовой черте, делавшей его похожим на человека.