— Да думаешь ли ты что и кому говоришь, мальчишка!.. — прорычал царь Ямайн.
Царевич Эшиа резко вскочил на ноги и задел стол. Кубки пошатнулись, опрокинулись, и вино разлилось по столу, точно кровь.
— Тошно мне рядом с тобой находиться, царь Ямайн, — сквозь зубы сказал он. — Так что позволь мне покинуть твое общество и удалиться спать, как мне и хотелось до того. А на рассвете я оседлаю коня и отправлюсь дальше. Я должен разыскать деда. И не только: теперь я вижу, что должен найти помощь в стороне от твоей страны для тех, кто погибает под твоей царственной рукой. Прости, мой царь, жестокие слова, но других для тебя у меня нет.
Сказав так, царевич Эшиа быстрым шагом покинул зал, и оглушительная тишина сопровождала его до покоев. Эшиа ворвался в них и принялся за сборы своих дорожных сумок, не намереваясь дольше оставаться в этой стране.
Лабар бледной тенью последовал за ним по пятам и молчал. Эшиа встретился с ним глазами, едва только слуга появился на пороге, и жестом прогнал прочь.
Этой ночью он заснул не быстро, промучившись в тоскливых думах о печальной судьбе Ямайна, а также о том, куда дальше держать ему путь. По всему выходило, что следующим должно было навестить царя Сиаля в стране-оазисе, что носила имя Самаканд, но до нее было не менее трех недель через Белую Пустыню. Но ведь царь Сиаль был когда-то другом и почти учеником царя Эшиа, сможет ли он дать подсказку?.. Что-то заскребло нехорошо на душе царевича, когда вспомнил он о том, что и царь Ямайн когда-то приходился его деду другом. И вряд ли царь Эшиа был бы счастлив узнать, во что он превратил себя и свою страну. Что, если и царь Сиаль?… Царевич прогнал злые тревожные мысли прочь. Ни к чему строить домыслов, пока судьба не сведет его с царем Сиалем напрямую.
С такими мыслями царевич лежал на неразобранной постели, и сон, наконец, одолел его.
Во сне он стоял на синих камнях булыжной мостовой, круто забиравшей вверх. Светильники на стенах едва заметно покачивались от ветра, которого он не мог ощутить. Сумрачная тишина окутывала безлюдный город. Как зачарованный, он пошел вперед, по синим, почти прозрачным камням, в синюю темноту, манящую, будоражащую воображение. Никого не встретилось ему на пути. Только издалека слышались тихие звуки юрры. Чьи-то пальцы перебирали струны и мотив был незнакомым, и очень далеким, тоскливым и плачущем, навевающий мысль об одиночестве и печали. Однако это, несомненно, была юрра — никакой другой инструмент не мог бы сравниться с ней в благородстве звучания. И что-то влекло царевича туда. Ему мнилось, что, увидев музыканта, он получит ответы на многие свои вопросы.
Но едва он принял такое решение, синие камни мостовой растаяли под его ногами…
Эшиа проснулся. Сердце его неистово колотилось, и по вискам тек холодный пот, так бывало всегда, когда его мучили кошмарные сны, но сейчас сложно ему было вспомнить, что ему снилось. Воспоминания и образы ускользали от его памяти.
Но сон законился, а смутная тревога не проходила. Царь Эшиа в былые времена учил его, что тревоге такой стоит доверять, и чем меньше под ней разумности, тем более велик шанс, что чувства гонят нас прочь от неявной еще опасности. Самого царя Эшиа такое чутье не раз уводило от опасности, и царевич счел нужным довериться ему теперь. Его дорожный мешок был собран и оставалось только одеться в свою прежнюю одежду и замотать вокруг головы чистый синий платок.
Сделав так, царевич Эшиа скользнул в темноту коридора.
Он медленно шел вперед, и сам о себе думал, что крадется, словно разбойник. И в другое время эта мысль вызвала бы у него улыбку или смех, но сейчас было ему не до веселья. Словно и в самом деле он совершал побег или кражу.
Иногда ему казалось, словно чувствует о спиной на себе чей-то взгляд. Но никто не шел за ним следом, не окликал его и не пытался остановить, хотя тревога его и не проходила.
Однако когда он уже был готов распахнуть двери, ведущие прочь из дворца, чтобы навсегда покинуть Ямайн, он остановился, услышав странный шум.
Через мгновение на него из темноты путаницы коридоров вылетел человек и, не успев вовремя остановиться, врезался в него. Царевич перехватил человека за плечи, помогая ему не упасть. Луч лунного света упал из окна на его лицо.
— Тамилла? — пораженно выдохнул царевич. — Ты? Что ты делаешь здесь?
Человек — а то и вправду была молодая девушка — попятился, сбрасывая руки царевича со своих плеч. Свет луны из высокого окна упал на ее лицо, и стало ясно, что и в самом деле как две капли воды похожа она на Тамиллу. Только в ее глазах было выражение загнанного ужаса и обреченности, который Эшиа никогда не видел у Тамиллы, а одета она была в костюм для ночных развлечений: тонкие шелка не скрывали ни лица ее, ни тела.
— Отчего ты назвал меня этим именем, господин мой и повелитель? — спросила она, и голос ее дрожал.
— Оттого, что ты как две капли воды похожа на женщину, которую я встречал уже в этих землях.
— Тамиллу? Дочь старого Зариба, ты знаешь ее? О, господин мой и повелитель, скажи, что это так!
— Да, это так, именно об этой Тамилле я говорю тебе и за нее я принял тебя, обознавшись. Отчего ты так дрожишь?
Девушка обняла себя за плечи, словно надеясь спрятаться от холода, хотя вокруг было тепло.
— Та, о ком ты говоришь — моя единоутробная сестра. Я - дочь Зариба, мое имя Тамайна.
— Меня зовут царевич Эшиа, и я друг твоей сестре и твоему отцу, — мягко сказал Эшиа. — Отчего ты дрожишь, и что ты делаешь во дворце в такой час? Ты напугана… Разве не должна ты быть на женской половине?
Тамайна подняла на него взгляд с рассмеялась, и в смехе этом не было и капли веселья.
— Я, — ответила она, — должна сейчас быть с царем Ямайном, ублажать его тело и радовать его дух. И я убила его только что.
Она замолчала, отведя взгляд, и отступила назад, и только теперь царевич Эшиа увидел, что одежды ее темны от крови, и была она выпачкана в той крови с головы до ног. Кровь была и на руках ее, и на тяжелых золотых браслетах, и на распущенных темных волосах, спускавшихся из-под головного платка.
— Что ты сказала? — ошарашенно переспросил царевич Эшиа, и Тамайна протянула окровавленные свои руки ему навстречу.
— Вот. Я убила царя Ямайна! В эту ночь он призвал меня к себе и в шальварах я пронесла нож, который вонзила в его отвратительное жирное брюхо! — глядя ему в лицо, сказала она. — Теперь ты волен отдать меня его наемникам, чтобы они расправились со мной за то, что я сделала, с той же жестокостью, с которой мучили за непослушание моего отца!
— С чего ты думаешь, что я поступлю так с тобой? — спросил царевич Эшиа, и взял ее за руки, не испугавшись крови. — Я сам намеревался сейчас покинуть дворец, и ты покинешь его со мной, милая Тамайна, и потом расскажешь мне все, что случилось с тобой, и твоей семьей, и в чем виновен был царь Ямайн, во всех подробностях.
— В таком случае лучше вам уходить быстрее, — раздался голос из темноты, и царевич схватился за кинжал. — Убери свой кинжал, царевич, ибо я единственный в этом дворце, кто тебе не враг.
Из темноты на свет выступил Лабар, одетый в темные одежды, которые совсем не схожи были с одеждой слуг.
— Идем же, царевич. И ты, девчонка, — взгляд Лабара из-под плотного платка был жестким и совсем не похожим на прежний его взгляд, не было в нем ни смирение, ни покорности. — Я знаю путь из дворца, о котором мало кому известно. Мы выйдем тем путем, и заберем твоего коня, царевич, и возьмем еще одного коня, столь же быстроного, и таким образом покинем дворец. Знаешь ли ты, куда отправишься потом?
— В деревню, где живет отец и сестра Тамайны, — сказал Эшиа. — А со всем остальным разберемся тогда, когда вернем ее в семью.
Лабар оценивающе поглядел на Тамайну и стянул с себя плащ.
— Укройся, женщина, ты грязна. В сумках моего коня припрятана кое-какая одежда, она подойдет тебе. А сейчас нам следует спешить. Иначе будет поздно. Скоро стража поднимет тревогу, и тогда даже маленькая пустынная мышь не выскользнет из этого дворца.