В это время от реки вернулась Тамайна. Вместе с кровью она смыла с лица и тела краски, которыми была украшена, и теперь ее лицо нельзя было отличить от лица Тамиллы. Эшиа подумал, что вот так, без краски и украшений, с собранными в простую косу волосами, спускающимися до колен, Тамайна выглядит намного привлекательнее, чем в дворцовых шелках и муслине.
— Приятно снова почувствовать себя той, кто я есть: обычной деревенской девушкой, — сказала Тамайна словно в подтверждение его слов. —- Я согрею вина. Царевич, не спеши отходить ко сну. Ты должен сначала согреться.
Эшиа начал было отвечать, что преодолел в одиночестве Белую Пустыню и достиг царства Ямайн своими силами, но Лабар прижал пальцы к его губам.
— Женщина говорит дело. Не спорь, царевич!
У царевича Эшиа уже не было сил спросить, и он только согласно кивнул, и принял из рук Тамайны простую деревянную чашку с вином. Таких чаш Лабар захватил несколько штук, и еды с собой он тоже взял запас, но не было у Эшиа желания есть, и понимал он, что не будет ему от этого пользы, а будет один только вред. Потому он отказался от еды, и, допив вино, отправился к разбросанным плащам и улегся спать.
Но сон не шел к его глазам — измученный усталостью, он не мог отдаться ему сразу. Он лежал, прикрыв глаза, и слушал, как переговариваются приглушенным шепотом Лабар и Тамайна. Ни о чем важном они не говорили, а только о том, как затушить очаг, и как сделать вход в пещеру незаметным для простого путника или погони, что наверняка рыскает сейчас в их поисках.
— Где нож, которым ты убила царя Ямайна? — спросил вдруг Лабар.
— Я оставила его там, где ему самое место — в его мерком брюхе! — с несдерживаемой злостью ответила Тамайна.
— Как выглядел этот нож?
— Это был кинжал моего отца. Простое лезвие и черная рукоять. Он дал мне его, когда меня уводили. Я спрятала его и хранила, дожидаясь дня своей мести.
— И как думаешь, поймут они, что твой был нож?
— Нет, — помолчав, сказала Тамайна. — Но они поймут, что это был добрый нож.
Лабар ничего не ответил ей, но встал и задумчиво прошелся взад-вперед по пещере. Эшиа слышал его шаги сквозь одолевавший его сон.
— Время ложится спать, женщина, — тихо сказал он. — Царевич наш лег и уснул, и спит сном младенца — я слышу его дыхание. Ляг рядом с ним, и, во имя серебряного трона Ар-Лахада, оставь свои женские штучки. Я же лягу с другой стороны, чтобы охранять нас всех, и положу свой меч рядом с собой.
Тамайна хмыкнула, но не стала ему возражать или вступать с ним в спор. Она приподняла плащ и легла под него, стараясь не касаться ни телом своим, ни даже одеждой спящего царевича. Лабар лег с другой стороны, и так же отодвинулся в сторону, и двух плащей, которыми они накрывались, стало им не хватать.
Эшиа пошевелился во сне, потянулся в придвинулся ближе. Тамайна замерла, когда царевич перекинул руку через ее тело, но в следующий миг увидела она, что нашла его рука руку Лабара. Так они сплели руки над ней, и придвинулись оба к ней ближе, и в таком виде, в тепле под двумя плащами, в безопасности и тишине старой пещеры, они заснули.
Утро наступило для них рано, так рано, что Ар-Лахад едва успел сменить серебряный трон на золотой, а алые лучи рассвета едва коснулись спокойных вод реки Кортияр. Путники оставили пещеру и оседлали коней, отдохнувших за тихую ночь. Лабар и Тамайна ехали верхом на Заре, царевич Эшиа шел рядом на Агате. Река Кортияр тихо блестела в предутреннем свете, и путь вдоль нее был спокоен и безмятежен.
— Мало кто бывает в этой части страны, — сказал Лабар, с восхищением глядя по сторонам. – Оттого здесь там много нехоженых троп.
— Не будет ли нам безопаснее перебраться на другой берег реки? – спросил царевич, но Лабар покачал головой.
— Не стоит, царевич. Во-первых, река глубока здесь и лошадям тяжело будет перейти ее вброд, а мостов тут давно уже не было. А во-вторых, чтобы дойти до деревни Осмарит скорее, нам стоит держаться этого берега.
— Мне нравится здесь. Именно потому, что там мало людей бывает здесь, — улыбнулся царевич, мечтательно оглядываясь, — ведь когда путь мой вел к дворцу царя Ямайна, мне открывались совсем другие картины.
— Увы, царевич, но сейчас такая красота для Ямайна – редкость, — сокрушенно вздохнул Лабар.
Тамайна молча слушала их разговор, склонив голову на руки, а руки устроив на шее Зари. Она прикрыла глаза, словно не выспалась, но царевич понимал, что тяжелые горестные думы снедают ее. Потому решил немедленно разговорить ее, чтобы вызвать на ее лице улыбку.
— Вот что я хочу у тебя узнать, Тамайна… — обратился он к ней, и замедлил ход Агата, чтобы лицо его находилось вровень с ее лицом. – Что ты думаешь делать, когда вернешься домой?
— Скажу отцу, что жизнь его отомщена, и честь его, и достоинство, и что я забрала жизнь его обидчика своими руками, — Тамайна выпрямилась, и ответила, твердо глядя в глаза. – А если после того отец и сестра не примут меня на порог, то так тому и бывать.
— А что случилось? Что именно сделал царь Ямайн твоему отцу? – спросил Эшиа, а после вспомнил и молчаливость Зариба, и старые его шрамы.
Тамайна прикрыла глаза, а потом снова устремила взгляд в лицо царевичу и начала свой рассказ:
— Случилось так, о любопытный царевич, что деревня Осмарит ускользнула от взгляда своего царя и обнищала, став такой, какой ты и нашел ее. Но случилось то не сразу. Наша деревня была плодородна и много прекрасной еды и свежего молока поставляли мы к царскому столу. Но старому Ямайну этого показалось мало. И он все чаще присылал своих наемников грабить и разорять нашу деревню. И, когда однажды от нас нечего уже было взять, и его наемники вернулись с пустыми руками, он пришел в ярость. Тогда они вернулись. За женщинами и детьми.
Тамайна замолчала и отвела глаза, силясь справиться с охватившими ее чувствами.
— Меня схватили, потому что я была во дворе и стирала рубашки. Один из наемников сказал мне, что я пойду во дворец и стану послушно ублажать царя Ямайна, да будет вечно гореть его душа в жаровне гнева Ар-Лахада! Мне не понравилось это, и я закричала. На крик выбежал мой отец, Зариб, и, схватив палку, принялся отбивать меня от похитителей. Тогда один из них… — голос ее сорвался. — Один из них, этот гнусный шакал, взял нож и вырезал моему отцу язык! О, я не забуду, как он стонал от боли! А меня скрутили и бросили на коня, как я не сопротивлялась. Но я кричала и отбивалась, и стремилась помочь отцу, но молила Ар-Лахада об одном: чтобы они не поняли, что у Зариба две дочери, а не одна! Моя сестра была в амбаре и кормила нашего ослика. И когда наемники Ямайна вошли к нам во двор, она спряталась там и не выходила, пока они не ушли.
Вдруг Тамайна поднесла ладонь к лицу и прикрыла глаза.
— Я не знала, жива она или нет, и жив ли мой отец, или умел из-за их ножей, но вот приходишь ты, царевич, и говоришь, что знаешь старого Зариба и Тамиллу, и что приведешь меня к ним. О, царевич…
— Женщина, не вздумай здесь плакать, — пробурчал Лабар, но больше ничего не сказал.
Болью в сердце отозвалась для Эшиа история Тамайны, и только радовался он, что скоро семья ее воссоединиться, и все его друзья будут вместе и счастливы. Украдкой посмотрев на Лабара он хотел спросить, не участвовал ли он в тех набегах, но решил вдруг, что не хотел о том знать. Каким бы ни было прошлое Лабара, сейчас он намерен начать новую жизнь, и долг царевича был помочь ему в этом. А значит и вопросов лишних не задавать.
Вместо этого он вновь обратился к Тамайне.
— Все в порядке, бесстрашная Тамайна. Скоро ты увидишь отца и сестру, они в добром здравии и будут счастливы увидеть тебя. Вот только не думаю, что теперь ты сможешь остаться в Осмарите.
— Не смогу?… — удивленно подняла брови Тамайна, но Лабар тут же сказал, осознав, куда клонит царевич Эшиа: