Тамайна глубоко вздохнула и улыбнулась – ради друзей, которые так старались поддержать ее, и ни разу не осудили за ее поступки. И трое беглецов направились вдоль реки к воротам деревни, которые показались на горизонте. Царевич Эшиа с улыбкой поднял голову и посмотрел вперед — мысль о том, как мало отделяет его от встречи с Тамиллой согрела ему сердце, — но тут же улыбка замерла на его губах. Что-то насторожило его в увиденном, но что — он не смог понять сразу. Лишь через несколько долгих мгновений он осознал, что совершенно не слышит звуков. Оглушающая тишина, подобная той, к которой прикоснулся он во время побега из Ямайна, окружила деревню. Тишина густая и непрозрачная, не пропускающая даже случайный звук. Не было слышно ни лая собак, ни журчания воды в колодце, ни шелеста листьев, ничего не доносилось до чуткого слуха царевича. Оглянувшись назад, он увидел, что Лабар тоже настороженно стал прислушиваться и вглядываться в сумрачную темноту перед ними.
Внезапно тишину разрезал звук — тоскливый стон деревянный ворот, разболтавшихся на ветру. Их створка ходила ходуном вперед и назад, поскрипывая протяжно при каждом махе, и ничего кроме ее плача не было больше слышно.
— Как тихо, — пробормотал Эшиа и попытался изгнать из голоса тревогу. — Как крепок сон деревенских жителей! Даже собаки, и те спят беспробудно!
— Хотелось бы верить, что и правда дело в крепком сне, — покачал головой Лабар.
Кони заартачились, уперлись, не желая идти дальше сквозь протяжно стонущую калитку. Эшиа осадил Агата и ударил его пятками, чтобы тот перестал сопротивляться и заехал в деревню, но Агат захрипел, тревожно заржал и отступил от калитки, нервно переступая тонкими ногами.
— Лошади боятся магии, — полушепотом сказал царевич и одним движение соскользнул с седла. — Так вели себя кони стражи Ямайна перед тем, как свернуть на зачарованную тропу.
Лабар спешился и обнял Зарю за морду, успокаивая испуганную лошадь.
— Но ведь и Агат, и Заря не напугались зачарованной тропы, — Тамайна так же спустилась на тропу и теперь смотрела вперед, на безмолвную деревню. Силуэты домов белели в сумерках, но по-прежнему не было видно ни единого человека, и не слышно ни единого звука.
— Это меня беспокоит, — сказал Лабар. — Ведь Заря обучена не бояться магии. А на этой калитке не вижу я никаких амулетов великой силы, которые могли бы отвратить ее от пути.
— Мне стало тревожно, — отозвалась Тамайна. — Несколько минут назад я была так счастлива, а сейчас внутри словно душу завязали в узел.
Тревога не отпускала и царевича Эшиа.
— Если лошади боятся идти — оставим их здесь, но пойдем сами. Нам нет резона чего-то бояться. А если случиться что недоброе, так на то у нас есть добрые мечи, которые уже побывали с нами в бою и пролили кровь.
Сказав так, царевич Эшиа достал свой меч из ножен и Лабар достал свой. Вид обнаженных клинков немного успокоил Тамайну. Она погладила Зарю по каурому боку, достала из седельных сумок черный головной платок и повязала им лицо. Затем первая решительно прошла в калитку, тихим шепотом вознося молитву Ар-Лахаду, и не слушая возражений мужчин. Но ничего страшного с ней не произошло, и она спокойно вошла в деревню, и Эшиа с Лабаром, переглянувшись, зашли следом за ней.
========== 15. ==========
Путники шли по дороге мимо уснувших домов, в которых не горело ни свечи, ни лампады, и ни единого звука не доносилось из-за дверей. Не все двери были заперты, в некоторых – оставлены нараспашку, словно чтобы пустить ночную прохладу и приманить хорошие сны.
Устало качнулся колодезный журавль. Густой плеск воды коснулся ушел Эшиа и отчего-то по спине его пробежала дрожь.
— А вот и дом зажиточной Мерабы! – сказал он, и голос его звучал странно и громко в окружающей тишине. – Я покупал у нее фрукты и сладости, когда мне довелось гостить здесь. Было бы здорово навестить ее, не будь уже такой поздний час!
— Ах, как давно не видела я старую Мерабу! – со вздохом ответила Тамайна
Но вот дом старой Мерабы остался позади, и царевич Эшиа узнал знакомую дорогу и знакомый поворот, и понял, что совсем близком они к нужному дому. Заметил он также, что Тамайна стала идти медленнее, и смотрела с большой опаской, и держалась поближе к Лабару, и потому, поняв ее тревогу, решил первый войти в дом и разбудить всех, чтобы подготовить к радостной вести. Не было у него сомнений в том, что Зариб и Тамилла примут Тамайну назад, но не хотел он лишний раз тревожить девушку, которая и без того многое пережила.
Потому убрал он свой меч в ножны, ибо успел убедиться, что ни единого стражника нет в деревне, и толкнул калитку, сделав шаг во двор. Сапог его тут же провалился в лужу, скопившуюся возле ворот, с чавкающим звуком ушел почти по щиколотку. Эшиа отдернул ногу и подумал, что, должно быть, недавно прошли здесь большие дожди, раз скопилась такая лужа, но было это странно, потому что не было на небе ни облачка, ни тучи все время, что были они в дороге. Странный запах ударил ему в нос, и показалось ему, что вся деревня пропиталась этим запахом, и был он очень знаком, но что именно это было, царевич сказать не мог.
Решив больше не задерживаться ни на миг, зашел он во двор и поспешил прямиком к двери, и только дойдя до нее заметил в сгустившихся сумерках, что дверь приоткрыта, а на пороге лежит что-то черное и спутанное.
Увиденное насторожило его, и липкий страх вновь проник в его сознание. Медленно и осторожно приблизился он к двери и носком промокшего сапога пошевелил то, что лежало на пороге и мешало ему пройти. Нечто подалось, легко откатившись в сторону, и оказалось копной черных волос, и белая девичья рука откинулась в сторону, легко различимая в свете луны и звезд. Царевич почувствовал, как подступает к горлу его тошнота, но сдержал себя, только показал друзьям жестом, чтобы держались они подальше. Только поздно он это сделал, потому как бежала уже к нему Тамайна, а следом за ней быстро шел Лабар.
— Отойди, царевич, — велел он, и сам опустился на крыльцо.
Он раскрыл дверь и стало ясно, что на пороге лежала Тамилла, и также ясно было, что она мертва. Ее глаза были широко распахнуты и смотрели в звездное небо, а рот приоткрыт, словно напоследок пыталась она что-то кому-то сказать. Волосы ее спутались и свалялись, и множество ран покрывало ее тело, холодное и белое, едва прикрытое изорванной в лоскуты одеждой.
Тихий звук отвлек царевича Эшиа от ее неживого лица, и понял он, что это кровь скопилась в желобке деревянного порога, и по капле срывается вниз, и оттого идет такой звук. И тогда понял он, что за лужи скопились во дворе, и что в самом деле не было над деревней Осмарит дождя.
Вдруг Тамайна истошно закричала — страшное осознание настигло ее, точно стрела в полете. Она отвела помутневший взгляд от лежащей на пороге сестры, и оттолкнув Лабара, бросилась в дом.
— Отец! – позвала она, и, не дождавшись ответа, закричала вновь: — Отец!!!
Никто не ответил ей, и тогда она схватила свечу, и дрожащими руками попыталась зажечь огонь, но ничего у нее не вышло, и свеча упала на пол. Тамайна пошла в глубину дома, вглядываясь в темноту, и все звала:
— Отец, отец!…
— Иди за ней, — хмуро приказал Лабар, продолжая осматривать тело Тамиллы.
Эшиа, к тому моменту едва оправившийся от приступа дурноты, последовал за Тамайной в глубину дома.
Старый Зариб лежал на своей постели, и казался спящим, но запах крови, сгустившийся вокруг него, говорил об обратном.
Тамайна закричала вновь, отчаянно и протяжно, и крик этот ужаснул царевича. Он кинулся было оттаскивать девушку от мертвого Зариба, но она вырывалась и выла, вцепляясь раскинутыми руками то в остывшую уже плоть, то в собственные волосы. Наконец Эшиа изловчился и поймал ее, заключив в объятия, и она, обхватив его за плечи так, что ему стало больно, продолжила выть, спрятав лицо у него на груди.
— Отец! — только и возможно было разобрать среди тех звуков, что издавало ее горло. — О, мой отец!