— Не знаешь ты, чужак, куда ты пришел! — загрохотала статуя, и Эшиа крикнул ей в ответ:
— Так скажи мне! Назови это место!
— Ты пришел в Царство Ифритов! — пророкотало чудовище, и вокруг царевича Эшиа обвились его руки, крепкую хватку которых невозможно было разжать.
Ифрит, стороживший ворота, поднял его над землей, и Эшиа с трудом удавалось не показать перед ним свой страх, а только ответить громко:
— Значит, правильно я пришел! Ибо искал я путь в Царство Ифритов!
— Ты глупец! Я должен был убить тебя на месте, но помню старый приказ Царя: гостей к нему приводить, чтобы развеселить его. Потому, прежде чем расстаться с жизнью, предстанешь ты пред Царем, и он решит, какую именно смерть примешь ты!
Сказав так, ифрит закружился в воздухе и поднялся в небо, стремительно направившись к дворцу с синими куполами, возвышавшемуся вдалеке. Царевич мертвой хваткой вцепился в каменные пальцы ифрита, и зажмурил глаза, а когда открыл их, был он уже внутри, за кованой решеткой, в холодном и промозглом подземелье.
— Завтра утром, — пророкотал ифрит, заглядывая в прорези решетки. — Завтра утром Царь пожелал видеть тебя и говорить с тобой! Вот тебе кувшин воды, потому как сдохнуть без его повеления ты теперь права не умеешь. И сбежать не пробуй. Не выйдет сбежать, ибо нет сторожа надежнее, чем ифрит!
— А кто охранять меня будет? — Эшиа прижался к решетке. — Ты?
— Нет, не я, — царевичу показалось, что голос ифрита звучал неуверенно — хоть и по-прежнему угрожающе. — Я страж ворот и должен вернуться к ним. Но не волнуйся, найдется тебе здесь сторож!
Сказав так, взвился он в воздух и исчез, а царевич Эшиа остался наедине с холодными мрачными стенами. Отныне он был пленником во дворце, где правят ифриты, и не знал он, увидит ли еще хоть раз белый свет.
Оставшись в одиночестве, царевич Эшиа огляделся, осмотрел подземелье, и обошел его по кругу. Теперь ему приходилось ждать неизвестно чего в окружении набитого соломой жесткого тюфяка, холодного каменного пола и железного кувшина, милостиво оставленного ифритом. Ни одного луча света не проникало в подземелье извне, и в то же время в нем не было темно: невидимые глазу источники освещения погружали его в сумрак, подобный которому бывает сразу после захода солнца. Размышляя о том, откуда мог идти такой свет, царевич сел на тюфяк и тяжело вздохнул. Рассуждения его выходили путанными и сбивчивыми, и думать о странном свете не выходило, потому что тревожило его так многое! Смерти добрых и отзывчивых жителей деревни Осмарит, возможная гибель его деда от рук наемников Ямайна… Наемники Ямайна, которые не оставят его никогда в покое, покуда не добьются своей мести — и друзей его тоже, и храни их Ар-Лахад, чтобы раньше успели найти они убежище в Самаканде. А самого царевича теперь ждала встреча с ифритами. Были ли ифриты виновны в гибели Зариба и Тамиллы, старой Мерабы и других? Что заставило их пойти на такое безжалостное убийство.
Мысли его прыгали как блохи по телу бездомной собаки, и ни одну не удавалось поймать, чтобы обдумать со всех сторон. От всего этого у царевича начала болеть голова и слипаться глаза, но велел он себе не спать, покуда не узнает, что готовит ему хозяин этого места.
— О, путник, почему ты так грустен?
Погруженный в свои мысли, царевич не сразу осознал, что неизвестный голос из темноты обращается к нему.
— Путник! — снова позвал голос. — Путник?
— Ты ко мне обращаешься? — растерянно спросил Эшиа.
— Да-да, к тебе, путник! — обрадовался голос. — Я принес тебе еды и сладостей, потому что ты, в отличие от меня, не ифрит, и без еды долго не продержишься. А нашему господину и повелителю не понравится, если он останется без должного развлечения! Он же тут сидит один-одинешенек. А ты развеселишь его, путник. А там, глядишь, засмеется он и помилует тебя. Ой, давно не слышал я смеха нашего царя!
— Я не базарный акробат, и смешить никого не умею, — покачал головой Эшиа. — Но царя вашего с почтением поприветствую и поговорю с ним, как полагается. Ведь не даром же я проделал весь этот путь.
Из сумрака показался, наконец, обладатель голоса. До пояса он был весьма похож на человека со смуглой кожей, украшенной затейливыми татуировками. Борода у него была, как у обычного человека, и цветастый тюрбан он повязал, как обычный человек, но ниже пояса у него не было ног, а клубился красный дым, и по всему телу изредка пробегали язычки пламени. Ифрит поставил перед решеткой поднос, на котором были и лепешки, и сыр, и мед, и сладости, и даже кубок с темным вином.
— Подкрепись, путник, — с добродушной улыбкой предложил он. — А куда вел твой путь?
— Мой путь вел в царство Ифритов, — отщипнув кусок хлеба, ответил Эшиа. — И сдается мне, что попал я куда надо.
— В царство Ифритов?! — брови ифрита полезли на лоб от удивления. — Ой-вэй, как же так? Ты и правда здесь, но неужели ты совсем лишен рассудка, раз стремился намерено попасть в плен?
— Не в плен я стремился, а собирался поговорить с вашим царем! — покачал головой царевич. — Но не важно мне теперь: так и так поговорю я с ним.
— Интересные слова слышу я от тебя, путник… И зачем нужен был тебе наш царь?
— Дело у меня есть к нему. А какое — то тебе знать не полагается.
— А мне, может, все полагается, — надулся ифрит, но тут же снова заулыбался довольно. — А ты остер на язык, путник, и нравишься мне. Скажи, а может быть ты, случаем, и стихи слагаешь?
— Нет, — удивился Эшиа. — Стихи я не слагаю.
— Эх, жаль! А то я стихи-то сам мастак сочинять, но не встретил еще на своем веку — а живу я долго, — ни одного ценителя! Поэзия, она, считай, для избранных умов!
— Я совсем ничего не понимаю в поэзии! — быстро воскликнул царевич, испугавшись, что сейчас ему придется выслушивать сочинения ифрита. — Какими бы ни были твои стихи — а я уверен, что они замечательные, — я ничего не пойму в них! Лучше расскажи мне подробнее о повадках, принятых в твоем царстве. Какие правила мне нельзя нарушать, как стоит вести себя? Мне хочется сохранить голову на плечах, и вижу я, это будет нелегко!
— Ой как нелегко, путник, — покачал головой ифрит. — Но ты мне симпатичен. Расскажу тебе… Как звать-то тебя?
— Путником и зови, — усмехнулся Эшиа. — Имя ничем не хуже других, а ты меня им наградил.
— Вот тоже мне, — пожал плечами ифрит, — ну раз так хочешь, так и будет. А мое имя — Абдурадджин-ибн-Альбар-аль-Корин-эбн-Сикх-а-Пиаль-аль-Вазор-аль-Арам-ибн-Свер-ибн-Шаддид-аль-Корташ. Но для краткости ты можешь использовать только первые три имени.
Эшиа растерянно смотрел на него через прутья решетки. Многие титулы доводилось ему слышать при дворе своего отца, но ни разу не встречал он еще человек с таким нагромождением имен, значение половины которых оставалось для него неясным.
— А можно я назову тебя просто — Абдурадджин? Это имя мощное и мне не придется теряться, вспоминая другие твои имена, ибо выучить их непросто…
— Ой-вэй, это было бы несложно! — махнул рукой ифрит, и засмеялся вдруг: — Ладно, Путник, тебе можно. Называй меня Абдурадджином и слушай очень внимательно, что я тебе сейчас расскажу.
И царевич весь обратился в слух, и внимательно следил за словами ифрита.
— В царстве нашем закон простой: есть над нами царь, и нами он владеет. По царской воле и споры между нами решиться могут, и добычу каждый получит какую пожелает. Так что царское слово единственно и нерушимо.
— А что за добыча у вас? Никак людские жизни? — страшные картины разоренной деревни вновь встали у Эшиа перед глазами.
И, видимо, что-то отразилось тот час на его лице, что Абдурадджин заметил это и скорбно покачал головой:
— Видится мне, знаю, о чем подумал ты, царевич… Так кому как. Мне, например, приятна человеческая радость и тепло огня. А кому-то для пищи только предсмертный страх сгодится или муки агонии. Все мы разные, царевич, и пути пропитания каждый ищет по себе, а царь лишь следит, чтобы каждому поровну досталось.