Эшиа промолчал. Понимал он, что не будет проку, если выскажет он ифриту все мысли и сожаления свои, и от оскорблений тоже не случится ничего хорошего. Поэтому лишь сжал зубы и продолжил слушать то, что ифрит говорил ему.
— Из темницы тебя, конечно, никто не выпустит, — рассуждал тем временем Абдурадджин. — Даже если царь пожелает… Не было еще такого, чтобы человек по земле ифритской ходил и живым остался. Так что отсюда ты пойдешь к царю, а от него — на площадь, где голову тебе снимут. Но если никому из ифритов хамить не будешь, и не оскорбишь никого, а услужлив сделаешься — так может быть, умрешь быстро, больно не будет…
— Боли я не боюсь! — запальчиво воскликнул Эшиа. — А умирать мне рано.
— Никому не рано умирать, — наставительно сказал Абдурадджин, поднимая вверх большой палец. — Ибо судьбы каждого в книге умной написано. Я знаю о том, потому что в другой книге о том прочитал.
Эшиа хмыкнул неодобрительно, но промолчал снова. Абдурадджин не обратил на его смешок внимания, и продолжил свою речь:
— Вот что посоветовать тебе хочу по дружбе, Путник: понравься царю. Царь наш сердцем мягок. Если полюбишься ты ему, то он желание твое перед смертью исполнить завсегда готов, никого еще не обделил. Так хоть весточку кому передать сумеешь…
Царевич вздохнул прерывисто и выдохнул с еле слышным стоном. Кажется, впервые с того момента, как оказался он взаперти, начал понимать он всю серьезность своего положения, и что в самом деле в шаге от смерти он оказался, и как не сделать этот шаг — пока не представляет.
По юности своей и горячности сердца не думал он наперед, что сделает, если попадет в Царство Ифритов. Казалось ему: как по-волшебству все разрешится само собой. Но не разрешилось, и теперь царевичу не лез в горло свежий хлеб, и сладкое вино казалось горше всего на свете.
Абдурадджин с сочувствием смотрел на него. Кажется, ифрит без слов понимал, какие муки одолевали узника, и исполнился к нему жалости.
— Молод ты, путник. Сунулся туда, куда смертным не зря проход закрыт. И на что жизнь разменял?… — едва не со слезами в голосе спросил он.
Эшиа нахмурился и ответил твердо:
— Значит, причина у меня есть на то, чтобы жизнь разменять. Главное, что царя твоего увижу и словом с ним перемолвлюсь. А там и ясно все будет.
— Рад за тебя, путник, что ясно тебе все, — хмыкнул ифрит. — Тебе царей-то в жизни видеть, небось, не доводилось!
Эшиа хотел было возразить, но вовремя прикусил язык: не пришло время раскрыть кто он такой. А потому лишь улыбнулся он и головой покачал:
— Я родом из большого города. Я видел царей.
— Видеть-то ты их видел, да только издалека и говорить с ними не говорил! — упрямо возразил Абдурадджин.
Эшиа засмеялся.
— Почему ж ты так уверен в этом? Отведи меня к своему царю, и увидишь, что умею я не только разговаривать с царями, но даже и спорить с ними!
— Глупости все это, — проворчал Абдурадджин. — Не поверю тебе, пока своими глазами не увижу!
— Так веди к царю!
— Вот еще! Сидеть тебе, путник, здесь, покуда сам царь желания не изъявит. А до того самовольно тебе к нему нельзя. Разгневается он только, и даже слушать тебя не пожелает!
Эшиа вдруг подумал, что за всеми суровыми словами ифрита про жестокий нрав его царя таится глубокая нежность, как будто в самом деле был верен и предан он, и любил своего царя, и говорил о нем так, как отец говорит о сыне, скрывая любовь за напускной суровостью.
— А расскажи мне, Абдурадджин… — мягко начал он. — Какой он, ваш царь?
— Наш царь могуч, жесток, мудр и справедлив, — не раздумывая. ответил ифрит, и взгляд его смягчился. — Он выслушивает каждого ифрита, с какой бы мелочью тот к нему не обратился. Всегда внимателен, сердцем и разумом велик. Были среди царей у нас разные люди: и бедные, и богатые, и добрые, и злые, и глупые, и мудрецы… Но он превзошел их всех. Поэтому нет такого ифрита, который бы не подчинился ему. Не из-за магии колец, а по велению сердца!
Царевич едва не спросил, правда ли, что у ифритов есть сердце, но осекся, решив, что это обидит Аюдурадджина. а в его лице он стремился все же обрести друга, а не врага. И поспешил узнать о другом:
— А что за магию колец ты упомянул, любезный Абдурадджин?
— Об этих кольцах говорю я! — Абдурадджин с готовностью поднес к прутьям решетки свою могучую руку. — Видишь кольцо на моей руке?
— Я вижу на твоей руке много прекрасных колец, но какое из них заколдовано?
— Вот это, с фиолетовым сапфиром, в огранке из серебра, — объяснил Абдурадджин, повернув ладонь так, чтобы Эшиа лучше был виден перстень.
Массивное серебряное кольцо плотно сидело на безымянном пальце ифрита. Гладкий фиолетовый камень напоминал озеро, омывающее со всех сторон серебряные берега. По краю огранки шли колдовские узоры и незнакомая царевичу вязь.
— Не встречал я раньше ничего подобного, ибо кольцо это прекрасно, — с восхищенной искренностью сказал царевич, и Абдурадджин убрал руку. — И такое кольцо носят все ифриты?
— Каждый! Хоть и разные мы бываем, кто-то любит украшать себя, как я или коварный Рашид, или тихий Джамуран, а кто-то совсем презирает драгоценности, как злоязыкая Иштибхад или неукротимая Рахаим. Но даже они должны носить такие кольца, ибо связывают они нас с царем, и дают ему над нами власть. Самое важное кольцо — на руке самого царя, и покуда оно на нем, никто его не посмеет ослушаться. А магия наша так сработала, что не может он его снять по своей воле.
— Так и выходит, что связаны вы друг с другом?
— Так и выходит, путник. Но связь эта всем в удовольствие и никому не в тягость.
Эшиа поднял брови. Не ждал он того, что ифриты все между собой повязаны и с царем своим тоже. Видать, оттого хорошо у них все было устроено, не как у людей.
— А скажи, Абдурадджин, — вкрадчиво спросил Эшиа, — нравится тебе ифритом быть?
Абдурадджин посмотрел на него непонимающе.
— Я ифрит, путник, и уж тут никем другим мне не стать, — ответил он и тут же спохватился: — Ой, да как же заболтался я с тобой! А ведь только лишь еды тебе отнести решил! Ты не унывай тут, путник. До утра перебьешься, а там и царь изволит тебя увидеть.
— Спасибо тебе, Абдурадджин, — искренне сказал Эшиа. — Доброе у тебя вино. И хлеб добрый. Да и сердце, смотрю, не из камня высечено.
Ничего не ответил ифрит, только улыбнулся и исчез в темноте подземелий.
Царевич доел хлеб и допил вино, и после того сморил его сон. Он лег на соломенный тюфяк, накрывшись плащом, и сомкнул глаза, и никакие сновидения в ту ночь не тревожили его покой.
========== 17. ==========
Наутро — а царевич так понял, что наступило утро, потому что стало чуть светлее в его подземельях, — пришел за ним все тот же ифрит.
— Приветствую тебя, путник! — весело приветствовал его Абдурадджин. — Видишь, правду сказал я тебе: царь желает видеть тебя немедленно! А я и вызвался тебя привести. Интересно мне стало, что ты на уме имеешь.
— И я рад тебя видеть, Абдурадджин, — улыбнулся Эшиа, увидев знакомое лицо. — А скажи мне, перед тем, как перед царем твоим предстать, дозволено ли мне будет умыться с дороги?
— Вот вижу я, что человек передо мной! — расхохотался ифрит и исчез, но через несколько мгновений вернулся с кувшином воды. — Держи, путник. Здесь хватить тебе и лицо умыть. и напиться.
Царевич поблагодарил ифрита, и в самом деле напился воды и умыл лицо. Волосы он зачесал назад, и повязал головной платок, так что остались видны лишь глаза. Оправил остальную одежду, встал и шагнул из холодной камеры в темный коридор.
Абдурадджин велел ему идти вперед, а сам следовал сзади, как положено стражнику, но не заковал царевича в колдовские оковы, и даже меча у него не отобрал. Из чего сделал вывод царевич, что он здесь хоть и пленник, но окружен почетом, как желанный гость.
В веках воспевается красота дворца Эшиа, его белые мраморные своды и бесконечные анфилады. Дворец Ямайна древностью своей и формой превосходит иные дворцы. О Жемчужине города-оазиса Самаканда и вовсе ходят легенды. Но ни один дворец, в котором царевичу Эшиа доводилось бывать или слышать о нем, не мог тягаться в сравнении с Дворцом Ифритов. Белые ступени витой лестницы поднимались из подземелий в огромную залу, и стены ее уходили вверх так, что не было видно потолка, и, казалось, что вверху есть только беззвездное темное небо. Высокие колонны и стрельчатые окна были окрашены в такие цвета, и так искусно украшены мозаикой и драгоценными камнями, что создавали ощущение синего и зеленого света, льющегося со всех сторон. Но окна были закрыты расписными стеклами, за плотным узором нельзя было разглядеть ни луны, ни солнца, и что давало свет, оставалось загадкой.