— Одно условие было у Абдуллы. Сказал он, что примет все, что щедро предлагали ему иноземные торговцы при том лишь условии, что будут из сокровища лишь для него одного…
— И торговцы пошли на это? — вновь не удержался от вопроса Царь Ифритов.
— Абдулла предложил им столько денег, что они с радостью приняли его предложение, и не подумали об опасностях. Были они мудры, но вид золота вскружил им голову, и поверили они Абдулле, что лучше им принять такое предложение…
Что было дальше — легко вообразить, да трудно принять. Потеряли те купцы верных своих клиентов, а Абдулла стал утаивать часть их награды, да еще и возмущаться стал, недоволен оказывался тем, что привозили ему. Все казалось, что пытаются его самого лучшего лишить. Стало важно Абдулле перед подданными появляться неизменно дороже всех одетым и драгоценностями украшенным, и каждым шагом своим, каждым вздохом подчеркивать, как он богат. Все мысли его были только о богатстве и о том, как богатство это приумножить. Тайная Стража его безумствовала, и страна погружалась в бедность и отчаяние.
— И неужели никого не нашлось, кто воспротивилися бы такому?
— Поначалу были, мой царь, только скор оказался Абдулла на расправу и быстро оставили люди попытки сопротивления и склонили перед ним головы.
Эшиа снова замолчал, припомнив смиренную толпу и вооруженных стражников на площади Ямайна. От воспоминаний этих испытал он отвращение и с еще большим жаром продолжил свой рассказ.
Поведал он о том, что до конца жизни Абдуллы купцы возили ему свой самый дорогой товар, и некоторые товары стали такими редкими, что нигде в мире, кроме как у Абдуллы, их нельзя было и сыскать. Того Абдулла и добивался: нравилось ему многим владеть единолично и хвастаться тем перед высокими и гостями и послами из других стран.
— Хвастался он умело, — рассказывал царевич Эшиа, — ибо хотел, чтобы о богатстве и могуществе его все говорили. А когда начал народ роптать — Тайная Стража стала вдвое чаще выезжать с досмотрами, и выяснять, кто неласковое о царе говорит. Так и повелось, мол: хочешь жить, говори о царе лишь то, что сам царь слышать желает. А кто не согласен — так палачи у Абдуллы свою работу любили… Да и без работы сидели редко. Только это, мой царь, еще не конец моей сказки.
— Что же еще сделал Абдулла, что превзошло бы остальные его деяния? — спросил Царь Ифритов, и Эшиа, помолчав для солидности, вновь заговорил:
— Случилось так, что старые наложницы Абдуллы в один день показались ему слишком старыми и увядающими. Решил он, что нужны ему новые девы для душевных и телесных услад, и разослал гонцов по соседям своим с призывом: отдайте-де Абдулле в услужение свои прекрасных дочерей, будут они шелка носить и сладости кушать. Удивился Абдулла, когда со всех сторон отказы получил. Ведь считал он, что нет его богаче, а стало быть, нет лучшей доли, чем служить ему. Разозлился царь, хотел даже войну из-за отказа этого развязать с соседним государством, но вмешались министры и убедили его не поступать так опрометчиво. Крепко задумался Абдулла, думал три дня и три ночи, но правоту министров и советников своих признал. И другой указ издал: чтобы со всего своего царства послали к нему самых красивых девушек не старше пятнадцати лет.
— И тогда народ не возроптал? — пораженно вымолвил Царь Ифритов.
— Поначалу нет, но пойми, мой царь — жил тот народ в бедности, и многие с радостью послали своих дочерей во дворец, чтобы жили они в тепле и сытости. Поначалу всех принял Абдулла, и семь прекрасных девушек целый год услаждали его взор и слух нежным пением и чарующими танцами. Но через год девы эти наскучили Абдулле и заново послал он гонцов. С тех пор каждый год отправлялась Тайная Стража за новыми девушками, и хотя бы одну, да забирала силой ради капризов Абдуллы. На какие только хитрости не шли бедные их матери! Пачкали они их золой, рядили в грязные вонючие шкуры, но если дева была такой красоты, что и сквозь грязь и сажу можно было разглядеть ее, то Тайная Стража все равно забирала ее, а в назидание оставляла на лицах строптивых людей шрамы, какими наделяла крестьян в попытке утаить урожай: два удара ножом по лицу крест-накрест. Особо ярым вырезали так же и языки.
Эшиа прервался, вспомнив, как много таких шрамов видел на лицах людей в тот день, когда отправился вместе с Ямайном в баню. Царь Ифритов нетерпеливо взмахнул рукой, вынуждая его продолжать — так захватила его история, и с таким нетерпением ожидал он ее окончания.
— Время шло, Абдулла состарился, и гарем его разросся до огромным пределов, а он все продолжал похищать девушек. И Тайная Стража ему в том помогала, и министры закрывали глаза на то, что с каждым годом беднеет и гибнет страна в руках сластолюбца. Многие пытались вразумить его, многие! В том числе и великие послы, и мудрейшие цари, что пересекали Белую Пустыню ради одного разговора с Абдуллой, но никого он не слушал, а кто осерчать на него смел или резкие слова сказать — по следам пускал Тайную Стражу свою. И многие пострадали от его рук, были и те, что и вовсе домой не вернулись… Но не о них речь. Кончилось все в одну ночь. Оборвалась жизнь Абдуллы и никто и помыслить не мог, что кто-то решится на подобное. Одна из наложниц его, силой взятая во дворец, не смогла простить ему позора и унижения. Носила она широкие одежды для танцев, а голову укрывалась легким покрывалом, украшенным сотней монист. И в складках своих одежд научилась она прятать острый кинжал, и так смогла пронести его в царскую спальню, и держать под рукой до того момента, когда Абдулла, поглощенный страстью, не заметил бы ее занесенной руки, сжимающей кинжал, и не успел бы позвать на помощь. И нанесла она ему несколько ударов, и кровью его смыла с себя позор. Имя той спасительницы не осталось в веках, ибо исчезла она в ту же ночь, а царство, лишенной правителя-тирана, с той поры получило новую жизнь, и постепенно, как юный росток, тянущийся к солнцу, начало заново учиться дышать. Вот такая вот сказка, о великий царь, а сколько тут правды, а сколько вымысла — только тебе решать!
Сказав так, царевич Эшиа поднялся с подушек и склонился перед Царем Ифритов так, как сказители перед публикой склоняются, предлагая оценить свое мастерство. Много раз наблюдал он, как на людях истории рассказывают, забавляя прохожих, и не думал, что самому придется таким стать — да вот как вышло.
Царь Ифритов сложил руки в старинном жесте благодарности, который уже полвека как был забыт, и Эшиа опознал его лишь потому, что часто упоминался он в легендах о Кастаре-Путешественнике.
—- Благодарю тебя, о путник, отказывающийся открыть свое имя, — сказал Царь Ифритов, и склонил голову так, что покрывало на его голове качнулось, и зазвенели тяжелые серьги. — Не слышал я раньше такой истории, и была она так увлекательна, что позволила мне забыть, где мы оба с тобой находимся, и смог я вновь ощутить жар Белой Пустыни и шум торговой площади… Я высоко ценю твое искусство, путник. Я буду ждать двух следующих историй в надежде, что ты еще раз порадуешь мое сердце. Тебя же сейчас прошу отдыхать, и не чувствовать себя пленником —- в первую очередь сейчас ты мой добрый гость. Я пришлю тебе вина и угощений, и проси что угодно для себя, если захочешь — все дам.
— Пошли мне теплых покрывал и лампаду, о щедрый царь, — ответил царевич Эшиа. — В подземельях твоих холодно и темно, и лампада скрасила бы мне ночь.
— Будет тебе лампада и теплые одеяла, — кивнул Царь Ифритов и хлопнул в ладони, зазвенев браслетами. — Абдурадджин! Отведи путника обратно в подземелья, и позаботься, чтобы было у него все, что он просит.
========== 19. ==========
Тут же возник рядом Абдурадджин, и с широкой улыбкой приветствовал царевича Эшиа. Эшиа поклонился на прощание Царю Ифритов и отправился вслед за Абдурадджином по затейливым коридорам дворца в подземелья, гадая только, сколько ифритов слушало сегодня его историю и что же еще рассказать их таинственному Царю.