Очень зол был Данияр, поняв, что его обманули и колдовскую вещь подсунули, но делать было нечего: поздно было других в колдовстве обвинять, коли сам им занялся.
— И что же случилось, когда шкатулка напиталась его кровью? — поторопил Царь Ифритов, которого, кажется, сильно тревожила судьба Данияра.
Эшиа усмехнулся.
— Погоди немного, о, нетерпеливый царь, и в скором времени узнаешь все до конца.
И царевич продолжил свой рассказ.
Шкатулка напиталась кровью, и на гладком дереве проступили старинные письмена. Язык тот давно был забыт, но случилось так, что Данияр умел немного говорить на нем, выучив его по книгам. Призвал он все свои знания и расшифровал надпись. Старинное послание гласило, что надо ту шкатулку закопать в землю, и шептать над ней колдовские заклинания, которые были уже известны Данияру.
Взял он серебряный свой кинжал и принялся копать землю у фонтана, после чего схоронил там шкатулку и принялся заклинания бормотать.
Все это вызвало у толпы лишь улюлюканье и смех. Казалось им, что царевич тянет время своими колдовскими штучками, а на самом деле просто не знает как признаться, что не может шкатулку открыть. Заранее обрекли его на поражение. Такой уж народ был в том царстве — своих победителей презирал, побежденных уничтожал, не знала толпа ни ликования, ни сострадания, одного хотела лишь: зрелищ. Но вот зрелище как раз было, и за ритуалами Данияра наблюдал народ с возрастающим интересом.
А Данияр сам был не рад уже. И честил себя разными словами за то, что поддался гордыне, поскольку если бы не глупый его порыв и желание заслужить себе небывалую славу своей мудростью, не пришлось бы ему сейчас проходить через унижения и страх перед еще большими унижениями. Но дело было сделано. Как говорит молва, будешь жать по осени то, что засеял по весне. Семена самолюбия Данияра принесли плохие плоды, втянув его в сделку с черной магией, и мог он догадываться, что хорошего исхода не будет для него никаким образом, и сделалось ему оттого тоскливо и беспросветно.
Ночью Черная Змея вновь явилась к Данияру и научила, как делать дальше. А потом, едва забрезжил рассвет, Данияр раскопал шкатулку и увидел, что дерево поменяло цвет и стало красно-бурым, и из-под крышки идет черный дым. И дым тот шел целый день, а Данияр уже и делать ничего не мог, и мысли от дурманящего запаха разбегались, и оттого весь третий и последний свой день просидел он, не шевелясь, перед шкатулкой, повернувшись спиной к толпе и слыша ропот, шутки и остроты и откровенные оскорбления, долетающие из толпы.
Едва только Ар-Лахад пересел на Серебряный трон, как раздался тихий щелчок и крышка шкатулки отворилась сама. Данияр схватил ее и заглянул внутрь…
— :И? — нетерпеливо качнулся вперед Царь Ифритов. — Что оказалось в той загадочной шкатулке?
— Ничего, — развел руками Эшиа. — Шкатулка была пуста. Простой деревянный ящик, заколдованный множеством чар. Данияр повернулся к толпе и продемонстрировал открытую шкатулку. Тогда из толпы вышел тот самый старичок, что дал ему загадку, и сказал:
— Воистину, нет тебя мудрее, царевич Данияр!
И исчез в толпе, лишь обернулся на прощание, и показалось Данияру, что глаза старичка на миг стали желтыми, змеиными…
А слава о его мудрости уже разлетелась по всему царству и за пределами его. Все славили и чествовали мудрейшего из ныне живущих людей.
Но Данияру не была в радость победа и слава. Днями и ночами ходил он по дворцу без сна и отдыха, и рассматривал свой гранатовый перстень, и все думал о словах Черной Змеи. Знал он, что вскоре придет она забрать плату.
И так случилось, что ближайшей ночью Черная Змея вновь усыпила стражу и дворцовых слуг, и встретила Данияра в саду. Поднялась на хвосте, медленно раскачиваясь, и прошипела:
— Вот, царевич, твоя награда. Все мудрость твою хвалят! Доволен ли ты теперь?
— Доволен, — солгал царевич, но Черная Змея только расхохоталась:
— Меня не обманешь! Впрочем, мне все равно. Я свое получу.
— Ты хотела забрать мой перстень? Вот он!
— Я сама сниму его с твоей руки!
И Черная Змея гадким своим хвостом коснулась его руки и сняла гранатовый перстень. В тот же мир упал на землю отрубленный безымянный палец Данияра и кровь хлынула из него неостановимым потоком, а сам Данияр начал стремительно бледнеть и терять силы.
Черная Змея же посмотрела на него презрительно, и сказала:
— Разве не знаешь ты, что перстни на безымянный палец с давних пор надевали детям, чтобы укрепить их жизненную силу? А гранат — камень сердца, неразрывно связанный с ним. Я забрала не перстень, что мне твои побрякушки! Я забрала твое сердце, и теперь ты умрешь, и ничего другого ты не заслуживаешь.
Сказав так, Черная Змея исчезла в клубах дурманящего дыма вместе с перстнем, а Данияра лишь под утро разыскала стража — он был уже мертв. Рядом с ним лежала пустая шкатулка…
Эшиа умолк.
========== 21. ==========
— Какая грустная история, — промолвил Царь Ифритов. — И поучительная. Страшные вещи случаются с теми, кто думает, что способен совладать с магией. Или с теми, кто желает обрести власть над силами, которые ему не подвластны.
— Есть множество таких историй, мой царь, но история про Черную Змею воистину лучшая из них, — коротко ответил Эшиа, поклонившись.
— Мне понравилась твоя история, — сказал Царь Ифритов. — Я буду рад и в третий раз услышать от тебя что-то подобное. Сегодня ты заставил меня сочувствовать и сопереживать, а мое сердце учащенно колотиться от страха за героя. Хоть и предвидел я несчастливый финал, но все равно до конца надеялся, что этот Данияр сможет совладать с Черной Змеей. Ты хорошо рассказал эту историю.
— Я рад это слышать, мой царь…
— А скажи мне, странник… Там, в мире смертных, все еще есть традиция перстней, или память о ней сохранилась лишь в сказках и историях? — вдруг спросил Царь Ифритов, когда Эшиа уже встал с подушек, готовый покинуть тронный зал.
Царевич задумался.
— Трудно дать однозначный ответ, мой царь, — вымолвил он. — Та традиция ковать перстни на важные события, приносить их в дар или давать клятвы, уже отошла в прошлое. Хотя не так давно. Мой отец в молодости еще ковал себе такое кольцо, поклявшись сохранить мир в государстве и не допустить войны и разорения — об этом он мечтал, о мирной жизни. Я же ни одного такого кольца уже не получал и сам не делал. Но у царей остаются царские кольца, у послов — посольские перстни, и влюбленные все еще связывают друг друга кольцами, выкованными для обоюдной клятвы.
— Это грустно слышать, поскольку это одна из самых красивых традиций в мире… — печально вздохнул Царь Ифритов. — И вместе с тем, изменения неизбежны, ведь время для смертных не стоит на месте.
Кажется, Царь Ифритов был не против еще поговорить с царевичем о смертном мире, но в этот момент сапфировый перстень на его пальце засиял мягким таинственным светом, и разговор прервался. Царь Ифритов поднялся со своего трона и жестом отослал Эшиа прочь.
— Абдурадджин проводит тебя, — голос Царя Ифритов звучал торопливо. — Не забывай о том, что ты все еще, пока есть на то возможность, гость мне, а не пленник, и требуй все, что пожелает твоя душа.
С этими словами он стремительно удалился по балюстраде, скрывшись в тенях меж высоких резных колонн.
Абдурадджин появился за спиной царевича Эшиа, и положил руку ему на плечо, призывая возвращаться назад. Эшиа кивнул и пошел уже знакомой дорогой к выходу из тронного зала, и в тот момент увидел, какое количество ифритов скрывалось до той поры в тенях.
Тронный зал просто кишел ифритами. Царевич Эшиа поразился тому, сколько непохожи они бывают один на другого, и как далек их облик от привычного человеческому глазу. Мысленно он поблагодарил Абдурадджина за то, что придерживается он человеческого вида, хотя наверняка имеет иное обличье. Облик же ифритов, смотрящих из темноты во все глаза, был ужасающ и прекрасен. Были среди них ифриты с кожей, похожей на камень и на металл, и с кожей влажной, как рыбий хвост, и даже такой, по которой пробегали маленькие молнии, какие бывают в предгрозовой день. Лица их, искаженные яростью пополам с любопытством, скалились, обнажая крупные острые зубы, морщились, стягивая глаза в узкие щели… Не было между ними ни одного хоть сколько либо смахивающего на других. Синяя, красная, желтая кожа, огонь в глазах и огромные когтистые руки, невероятные размеры и стелющийся по полу дым, заменяющий им ноги, заставили Эшиа впиться в них взглядом, позабыв о приличиях, и в жадном ужасе разглядывать, стараясь не упустить ничего. Ифриты молчали.