Они смотрели и молчали, и тишина ледяного Тронного зала становилась все более зловещей, окутывая собравшихся, точно дым.
Абдурадджин, уловив изменения в настроении толпы, положил руку — человеческую мужскую руку без всяких когтей — на плечо царевичу Эшиа и мягко развернул его к выходу из зала, направив к темному коридору. Стоило Эшиа покинуть зал, как за спиной у него началась какофония звуков, криков и скрипов, расслышать в которых хотя бы слово не представлялось ему возможным.
Содрогаясь от ужаса, царевич шел вперед по темным извилистым закоулкам дворца, и эхо доносило до него жуткие крики, хохот и стоны, которыми ифриты провожали его уход. Ноги не слушались, и царевич, споткнувшись раз, другой, опустился на каменный пол на колени, невидяще глядя перед собой широко распахнутыми глазами.
В те минуты, когда Царь Ифритов разговаривал с ним, царевич Эшиа успел, пусть на короткий миг, но все-таки поверить, что есть призрачный шанс избежать смерти, что казнь отменится по мановению руки, украшенной серебряными звонкими браслетами, и ему позволят покинуть царство ифритов живым и невредимым, и близость смерти истает, как туман на рассвете. Но после того, что было явлено ему в тронном зале, понял он, что свободы и жизни ему не видать ни за что на свете, и что не пройдет и суток, как он будет растерзан этими существами безо всякой жалости и сочувствия.
Царевич уже не вспоминал ни о царе Эшиа, ни о легендах и сказках, ни о гневе и злости своей за смерть дорогих его сердцу людей, не помнил он и цели своего пути. Разум его помутился от ужаса осознания беды, которую до той поры удавалось ему гнать от себя прочь и не думать о том.
Абдурадджин — такой непохожий на тех, что в зале, но все еще один из них, — наклонился заглянуть в лицо и взгляд его был встревоженный.
— Они напугали тебя, Путник? — сочувственно спросил он.
Эшиа затравленно кивнул, но позволил Абдурадджину взять себя за руки и помочь подняться.
— Мне страшно, — с искренностью, испугавшей его самого, прошептал царевич. — Я боюсь смерти. Я молод, я… Я так мало еще прожил, почему я должен умереть?
Абдурадджин печально покачал головой.
— Таковы законы царства Ифритов. Многие тысячи лет они существуют неизменными. Ифриты подчиняются Царю и следуют его слову. Царь подчиняется законам Ифритов. Сама магия нашего царства не позволит тебе вернуться живым в твой мир.
— Пусть это будет не больно, — прошептал Эшиа, с трудом разлепляя белые от ужаса губы. — Пусть это будет хотя бы не больно…
Перед глазами его вновь предстала ужасная картина гибели Тамайны и Зариба, старой Мерабы и других погибших в разоренной деревне Осмарит, и при мысли о том, что его тело будут так же терзать и впиваться острыми зубами, что кровь его прольется на мозаичный пол до последней капли крови, что перед тем, как навсегда расстаться с жизнью, он испытает такую боль, какую человеку, подчас, невозможно себе представить, Эшиа замутило.
Панический ужас охватил его, сковал его чресла и выбил дыхание из его груди.
— Я знаю… каким будет желание мое, обращенное к твоему царю, — с трудом выговорил он в лицо Абдурадджину, прежде чем лишиться чувств и ничком рухнуть на руки ифриту.
========== 22. ==========
Эшиа очнулся в полной темноте. Он не знал, где он, сколько времени прошло и что ждет его впереди. В голове было звонко и пусто, в горле сухо и страшно хотелось пить. Он сел и в тот же миг тяжелая волна жара окатила его, а за ней пришел озноб. Эшиа дотянулся до ближайшего одеяла и обернул им плечи, но холод не ушел. В голове было гулко и пусто, он открыл рот, чтобы позвать на помощь, но из горла вырвался еле слышный хрип.
— Тише, Путник, все в порядке, — пробормотал Абдурадджин, возникая из пустоты рядом с ним.
В руках у ифрита была миска с чем-то дымящимся и горячим. Эшиа уловил запах трав и пряностей.
— Вот, выпей это, — попросил Абдурадджин, поднося миску ко рту царевича. — Несколько глотков — и тебе станет легче. Это зелье, которое умеют делать лишь ифриты. В тайне ото всех я сделал его для тебя, видя, что болезнь так внезапно одолела тебя. Ничего, это бывает: страх и растерянность зачастую наши самые верные враги, знаешь ведь сам. Пей, пей, Путник, тебе станет полегче…
Эшиа послушно сделал глоток. Дурнота отступила, жар схлынул так же стремительно, как и напал. Эшиа забрал миску из рук Абдурадджина и сделал еще один глоток.
— Вот так… — ласково улыбнулся ифрит. — Теперь тебе должно полегчать. Признаться, я перепугался…
— Что толку спасать мое здоровье и возвращать мне силы, когда сутки спустя моя жизнь оборвется? — горько спросил Эшиа, поднимая глаза на Абдурадджина.
Ифрит печально вздохнул.
— Я не хотел бы расставаться с тобой, не услышав третью сказку. Она будет красивая?
— Нет, — помолчав, ответил Эшиа. — Она будет страшная.
Зелье ифритов было горьким на вкус, и жгло небо, но Эшиа выпил его до последней капли, и лишь с последним глотком ощутил терпкое послевкусие, заставившее немедленно захотеть еще. Но он помнил, что это зелье колдовское, ифритское, и поставил чашу на каменный пол. Щеки его снова налились румянцем, и он чувствовал себя сильно лучше, чем некоторое время назад.
— Что ж… Тогда твоя сказка понравится нашему Царю, — кивнул Абдурадджин и забрал опустевшую миску. — Здесь лежат свежие одеяла и подушки, и немного вина и еды, если ты проголодаешься и захочешь пить. Набирайся сил, Путник. Завтра ты снова предстанешь перед Царем.
В ту ночь сон оставил царевича. Он провел долгое время в мрачных мыслях, и тревога не оставляла его до рассвета. Конечно, свет солнца или луны не проникал в заколдованное царство, но царевич сердцем и памятью тела ощущал рассвет, ощущал, как пробуждается кровь в его чреслах. Он встал и потянулся, понимая, что уже не уснет, и еще раз подумал про будущую свою сказку — и про желание свое, если таковое позволят ему загадать.
— Ты готов, Путник? —- спросил Абдурадджин, появляясь за решеткой темницы.
— Готов, — тихо сказал Эшиа и хотел уже шагнуть в каменный грот подземелий, как вспомнил о головном платке. Он поднял с земли платок и завязал его на голове, привычно скрыв лицо длинным свободным концом.
Абдурадджин покачал головой. Ему явно не хотелось, чтобы Эшиа прятал лицо от царя, но запретить ему это он не мог. В глубине души Эшиа был благодарен ему за это, как и за то, что больше ифрит не порывался читать стихи при каждом удобном случае.
— Твое зелье оказалось в самом деле целительным, Абдурадджин, — сказал Эшиа, стремясь разрушить гнетущую тишину. — Я чувствую себя сильно лучше, несмотря на то, что мне не удалось уснуть.
— Тогда все будет хорошо, — ободряюще сказал Абдурадджин и положил руку ему на плечо.
От этой скупой поддержки у Эшиа потеплело на душе. Он впервые подумал, что здесь, в царстве холода, тьмы, мрака и колдовства, у него появился друг, позаботившийся о нем, и что коль скоро суждено ему погибнуть на исходе дня, он погибнет не в одиночестве. Это придало ему сил, и он улыбнулся так, чтобы Абдурадджин обязательно почувствовал его улыбку, и бодрым шагом пошел вперед.
Музыку царевич Эшиа услышал издалека. Гулкие стены Царства Ифритов отражали звук, усиливая его по мере приближения к цели. Царевичу показалось, что подобное звучание знакомо ему, и в скором времени он получил возможность убедиться в своей правоте.