— Хочу, отчего бы не хотеть! — обнажая белые зубы, рассмеялся караванщик, и Эшиа подхватил его смех.
Он схватил лепешку, и окунул ее в масло, и Салук впился зубами в лепешку, не удосужившись даже забрать ее из рук Эшиа.
— Славное масло! — довольно сказал он. — Значит, говоришь, этот кувшин сделал его таким?
— Конечно. Так что бери кувшин, добрый Салук, и торопись, ибо этот кувшин единственный на весь Самаканд!
— Ну раз так, то конечно, беру! — решил караванщик и выложил на стол монеты.
Эшиа отдал ему кувшин, который Салук с великой осторожностью спрятал в холщовую сумку, висевшую на плече.
— Заходи еще в мою лавку, Салук, — пригласил Эшиа. — Славно мне с тобой болтать.
— Да и мне с тобой, сладкоустый Кадир, понравилось. Приду, куда же денусь. Больно интересно мне, из каких земель ты сюда попал. В Самаканде таких не водится…
Сказав так, Салук-караванщик подмигнул Эшиа и двинулся дальше своим путем.
Дед Хафиз, наблюдавший всю сцену, рассмеялся и захлопал в ладоши.
— Ай да Кадир! А я тебя недооценивал, хорош ты, парень, в сказках. Будешь дальше торговать?
— Буду, дед Хафиз, — решительно ответил Эшиа. — Много у меня еще историй. Надолго хватит.
========== 26. ==========
Так и случилось, что остался царевич Эшиа в лавке деда Хафиза продавать масло и рассказывать истории. Дед Хафиз постарался на славу: и платил как положено, и что ни день звал с собой разделить обед и ужин, все расспрашивал Эшиа о дальних странах да о Белой пустыне. Царевичу по нраву было общество деда Хафиза, от него он много узнавал про Самаканд, про торговлю и про местные нравы.
Жилье царевич Эшиа подобрал себе поближе к лавке: У кузнеца Найааяма в самом деле нашлась пустая комната, куда он с радостью пустил пожить нового работника деда Хафиза. Тем более, что наметанный взгляд кузнеца сразу определил, что меч Эшиа сделан из доброй стали, и что Эшиа умеет обращаться с ним как нельзя лучше.
Самому же Эшиа пришелся по душе немолодой веселый кузнец. В кузнице его все пахло огнем и металлом, и вечно стоял жар, зато в остальных помещениях было даже прохладно, и оттого в тени можно было найти убежище даже в самые солнечные дни.
По улицам Самаканда быстро пронесся слух, что дед Хафиз нового работника взял. И ходили к нему даже с дальних улиц: смотреть, что за юноша, пригож ли собой, хороши ли его сказки. И все как один сходились во мнении, что юноша собой хорош, а сказки у него дивные, таких сказок раньше никто и не слыхивал вроде.
Но чаще всего приходил караванщик Салук. Его караван надолго встал в Самаканде, поскольку людям требовалось передохнуть перед долгой дорогой: путь их лежал далеко за пределы Белой Пустыни. Оттого было у него время, чтобы каждый вечер задерживаться возле лавки деда Хафиза, чтобы купить что-то к ужину, попробовать масло и послушать новую историю от царевича Эшиа. Но больше, чем истории, его интересовал сам Эшиа, ибо Салук много странствовал и теперь тщился угадать, из каких земель пришел Эшиа в Самаканд.
— Все гадаю, откуда же ты к нам прибыл. Ибо явно ты родом не из этих земель, — сказал он, опираясь на прилавок и подмигивая Эшиа.
Голос у Салука был низкий, приятный для слуха, с бархатной хрипотцой, точно подсевший от постоянных разговоров. Салук дни на пролет общался в Самаканде с торговцами, ремесленниками и другими караванщиками, стремясь за время постоя приумножить свои богатства. Оттого голос у него под вечер всегда становился охрипшим, и дед Хафиз, посмеиваясь, разводил ему мед в глиняной чашке, наполняя ее горячим чаем до самых краев.
Под вечер всякая торговля прекращалась, и потому дед Хафиз ничего не имел против вечерних разговоров Эшиа с Салуком.
Видел он, что Эшиа сложно сойтись с чем-то из местных. Чужаку с чужаком завсегда проще сойтись.
Эщиа в тот момент сидел с коротким ножом, что подарил ему Найааям-кузнец, и пытался вырезать фигурку из деревянного бруска. Услышав голос караванщика, он отложил деревяшку и улыбнулся приветливо.
— С чего решил ты, добрый Салук, что родом я из далека, все я в толк взять не могу! — ответил он весело.
— С того, любезный мой Кадир, что народ Самаканда рождается и умирает в песках пустыни. Оттого кожа у них подобна золоту, и не страшен им ни зной, ни лютый холод, поскольку с малых лет привычны они к капризам сердца Пустыни! А глазами они подобны оливковым плодам, что растут здесь повсюду, а кровь у них жидкая, как вода, что бежит в подземных источниках. Я все это знаю, потому что вывез себе жену из этих земель, и много узнал от нее о привычках и повадках урожденных самакандцев!
— Допустим, что в Самакандцах ты и в самом деле разбираешься, и в знаниях о них преуспел, — засмеялся Эшиа. — Воистину, нечего мне возразить на столь пылкую речь!
— В таком случае не откроешь ли тайну, откуда пришел ты сюда и зачем? — спросил Салук, как спрашивал уже много раз, и получил ответ, который уже много раз получал:
— Я из далеких земель, а большем тебе знать и не надо. Что тебе с происхождения моего, если я сам перед тобой!
Салук засмеялся.
— В этот раз оставлю тебя в покое, но в следующий — пощады не жди! А вот видел я, что ты по дереву режешь. Умел ли ты в этом?
— Да если бы! — вздохнул Эшиа. — Дед Хафиз посоветовал мне попробовать себя в деле резчика, чтобы было чем занять руки в тихое время, когда нет покупателей, и никто не приходит поболтать, послушать мои истории или купить хоть кувшин ароматного масла. Но ничего у меня не выходит, поскольку никто не может меня обучить.
— Можно мне посмотреть? — спросил Салук и протянул широкую ладонь.
Эшиа, помедлил, вложил в его ладонь деревянный брус.
— Когда-то у меня был друг, который резал замечательные статуэтки. Глаз не уставал любоваться на них! У меня дома до сих пор есть пять или шесть штук, жена трясется над ними и все пылинки сдувает, верит, что удачу приносят. — Салук взял с прилавка нож и сделал осторожный надрез. — И он учил меня, как правильно резать древесину, чтобы угадать ее форму и воплотить. Посмотри, как я буду делать, а после попробуй повторить сам?
Эщиа кивнул, как зачарованный глядя на его руки. Салук на удивление ловко управлялся с ножом и деревом. В несколько надрезов из бесформенного бруска стали проступать очертания рыбацкой лодки.
— Сложнее всего взглянуть под слой древесины, — сказал Салук и подмигнул Эшиа. — Дальше, когда смотришь и понимаешь, становится ясно куда резать. Пока для тебя это всего лишь кусок дерева, то и думать не надо браться за нож! Только все испортишь и придется потом выкидывать. А ты возьми дерево в руку, нож отложи да всмотрись — что такое, мол? Может, ложка, может, миска, а то и фигурка какая. Вот этот брусок — в нем лодка спрятана. Ничего придумывать не надо. Надо освободить.
Быстрыми, точными движениями резал Салук рыбацкую лодку, и Эшиа увидел, что в самом деле это похоже на то, что караванщик лишь выпустил лодку на волю. Словно та была спелым фруктом, а дерево — кожурой.
— Вот и все, — Салук поставил готовую лодочку на прилавок. — Можешь говорить, что это та самая лодка, на которой храбрая Кария, дочь Талабаса-кайрата, в одиночку выходила в открытое море. Есть еще деревяшка?
Эшиа нырнул под расписную скатерть, покрывающую стол, и достал новый деревянный брусок. Салук пересел со своего колченогого табурета на низкую скамеечку, так, чтобы оказаться рядом с Эшиа, и вложил в его руку нож.
— Вот так… Не бери его как оружие. Вижу я, что привык ты сражаться, и рука твоя знает, с какой стороны браться за меч или кинжал. Только вот сейчас не сражение идет, а рождение. Ведь любое искусство, даже самое простое, всегда дает рождение новой вещи, игрушке или посуде, то без разницы.
Эшиа расслабил кисть, осознав, что и в самом деле собирался наносить удар, а не вырезать фигурку. Кисти широкого платка, которым он покрывал голову от солнца, лезли ему в глаза, вынуждая моргать и щурится. Дни выдались жаркими, зной не спадал даже под вечер, и спина намокла от пота из-за косы, отросшей уже до лопаток. Царевич давно не носил длинных волос и забыл совсем, как много возни и мороки они приносят. Он повел плечами, словно избавляясь от отвлекающих ощущений, и сосредоточился на деревянном бруске и словах Салука. Вблизи он хорошо видел теперь, что у караванщика были глаза цвета мокрого песка, и зрачки блестели, как камни на дне реки. Волосы его, и без того светло-каштановые, выгорели на солнце, приобретя рыжий отблеск, а борода и усы были подстрижены и уложены маслами — теперь Эшиа мог уловить тяжелый запах оливы и чиргойского ореха, и тонкий флер жасминового цвета, который многие здесь добавляли в воду, чтобы освежиться посреди жаркого дня.